Джонатан Троппер - Книга Джо

— Ради меня, Джо, — прошептала она. — Позаботься о моем мальчике.

Она откинулась назад и улыбнулась, руки ее все еще лежали на моих плечах, и что-то такое мелькнуло в ее глазах, что я понял: она заметила мое возбуждение и оно ее позабавило. Внезапно, совершенно интуитивно, я почувствовал, что это соблазнительное прикосновение Люси не было случайным, что она как бы приглашала меня куда-то. У меня задрожали ноги, но тут она отпустила меня и снова затянулась.

— Я постараюсь, — сказал я машинально. Я уже и думать забыл про Сэмми. Я пошел к выходу впереди нее, с огромным трудом скрывая бесстыжий бугор, выпирающий из джинсов.

Бар «Тайм-аут» изнутри обит темно-красным деревом и потертой кожей, весь интерьер буквально сочится мужскими гормонами в полумраке алебастровых светильников. Деревянная обшивка стен завешана рамками с памятными изображениями на спортивную тему, а барная стойка темной громадой тянется через весь зал. Спертый воздух вобрал в себя все, что горело здесь раньше, и все, что горит сейчас: сигареты, сигары, куры на вертеле и бифштексы на открытом огне. Несмотря на то что на потолке предусмотрительно развешаны вентиляторы, комната заполнена дымом, подсвеченным сине-зеленым заревом от множества гигантских, вмонтированных в стену телевизионных экранов. Мужчины, группами рассевшиеся по бару, в большинстве своем сделаны из одного теста: это бывшие кугуаровцы, они приходят сюда каждый вечер, чтобы помянуть дни былой славы и в очередной раз попировать в этом мумифицированном братстве, которое когда-то составляло весь смысл их жизни. Как ветераны великой войны, они ежевечерне собираются для того, чтобы снова и снова рассказывать приукрашенные истории своих легендарных побед.

Самое неподходящее место для умирающего гомосексуалиста и презираемого всеми писателя, но, несмотря на все мои попытки уговорить Уэйна пойти куда-нибудь еще, мы все же направляемся в это логово напыщенных стареющих мужланов. Я еще не восстановил былой уверенности в себе, здорово пошатнувшейся после давешней стычки с Мышем и краткого, молчаливого столкновения с Дуганом. С каждой минутой эти два происшествия кажутся мне все более зловещими, и я начинаю подозревать то, что, по-хорошему, должен был понимать с самого начала — появляться на публике в Буш-Фолс было большой ошибкой. Уэйна же это совершенно не тревожит, он заходит в бар со всей важностью, на какую способны его хрупкие, высохшие ноги. До этого момента я еще не осознавал до конца, насколько сильно в Уэйне желание напоследок пожить на полную катушку, но, глядя, как он проходит по бару, нарочито громко приветствуя знакомых и намеренно не замечая старательно отведенных взглядов и едва скрываемого отвращения, я начинаю наконец это понимать.

Несмотря на тусклый свет, мне все же удается разглядеть несколько знакомых лиц. Вот Пит Ротсон, который знал наизусть все слова «Лестницы в небеса» и всегда был рад разъяснить всевозможные противоречащие друг другу интерпретации текста. Алан Макинтайр, от которого я узнал, что если позвонить по бесплатному телефону, написанному на конфетной обертке, и сочинить какую-нибудь претензию, можно получить подарок. Меня прямо-таки приветственно хлопает по плечу Стив Пакер, который, по слухам, как-то заработал перелом запястья на почве онанизма; великий знаток синонимов к слову «влагалище».

— Джо Гофман! — провозглашает он, энергично встряхивая мою руку. — Как жизнь половая?

— Стив Пакер, — отвечаю я. («Иди на хер», — принято было рифмовать в школьные годы.) — Рад тебя видеть.

Очевидно, Стиву не успели доложить, что меня следует обходить стороной, но эту оплошность немедленно исправляет Уэйн:

— А как же я, Стив? — говорит Уэйн. — Тебя не интересует, как моя жизнь половая?

Стива это не интересует. Он бросает на Уэйна взгляд, говорящий, что тот оскорбил саму идею мужского достоинства, и возвращается к своим дружкам в глубь бара.

— Тебе от этого легче? — спрашиваю я Уэйна, когда мы садимся за отдельный столик у стены.

— Что? — Он ловит мой взгляд. — Да. Немного.

— Ладно. Тогда оно того стоит.

Он благодарно улыбается, усаживаясь на стул.

— Когда я возвратился в Буш-Фолс, я был страшно наивен, — говорит он. — Уж не знаю, на что я рассчитывал, но ведь когда-то я был одним из них. — Он показывает на нагрудный карман своей баскетбольной куртки, где тонкой золотой строчкой вышито его имя. — Это же я, верно? Ведь я все тот же.