Джонатан Троппер - Книга Джо

Она отступает назад и спрашивает, указывая на девчонок, которые смотрят на меня во все глаза:

— Ты помнишь Эмили и Дженни?

Она даже не утруждается, чтобы показать, кто из них кто, как будто в моей ситуации это не важно — наверное, так оно и есть. Я и видел-то их всего пару раз, во время редких визитов Синди с Брэдом в Нью-Йорк.

— Привет, дядя Джо, — говорят они хором, потом смотрят друг на дружку и синхронно хихикают. Меня впервые в жизни назвали дядей, и я вздрагиваю — вдруг поняв, что явился с пустыми руками. Ведь от дяди ожидаются какие-то фокусы, серебряная монетка, конфетка какая-нибудь на худой-то конец. Мой единственный дядя, мамин брат Питер, обычно сжимал мне плечо, совал пять долларов, подмигивал и говорил: «Не бзди!», хотя я вообще ничего не говорил. Я стойко сносил этот ритуал — ради пяти баксов и не то стерпишь. Мелькает мысль дать девчонкам по двадцатке. В конце концов решаю, что не стоит. Наверное, так будет правильнее.

— Привет, — говорю я неуверенно. — Вы всегда одинаково одеваетесь?

— А мы не одинаково одеты, — ухмыляется не то Дженни, не то Эмили.

— Да, мы не одинаково одеты, — вторит другая, и они снова в унисон хихикают. Похоже, я нарвался на какую-то домашнюю заготовку.

— Извините, — говорю, — виноват.

По какой-то непонятной причине мои извинения вызывают новый приступ хохота — девочки откидываются на банкетке и заливаются смехом.

— Тише, тише. — Синди говорит настолько на автомате, что, готов поспорить, она и не заметила, как открывала рот.

— А где Брэд?

— Он там, у него. — Она указывает на дверь палаты интенсивной терапии, и в этот момент появляется Брэд.

Большинство людей разлагаются после смерти, но у спортсменов и рок-звезд этот процесс начинается на много лет раньше. У рок-звезд — с лица, достаточно посмотреть на любую фотографию Мика Джаггера, снятую в последние десять лет. У спортсменов удар сначала падает на ноги. У бывших атлетов такая особая походка — они покачиваются из стороны в сторону, как будто оказывая каждой ноге особую честь, наступая на нее. Нога делает резкий уверенный шаг — конечно, ведь мышцы такие упругие и послушные, — но потом, как будто внезапно вспомнив о том, что эти мышцы усохли, поспешно приземляется на слегка вывернутую вовнутрь ступню, и шаг обрывается. Это своеобразная сверка с реальностью, напоминающая ногам, что они уже не могут вести себя так амбициозно, потому что теперь, когда мышцы атрофировались, колени не выдержат прежней нагрузки. Плечи тоже покачиваются, слегка съеживаясь при каждом шаге, в предчувствии болезненного отзвука в суставе. В такой походке есть своеобразная грация, эдакая смесь старости с молодостью. Буш-Фолс — баскетбольный город, здесь так ходят многие. В том числе мой отец. И вот теперь Брэд — дверь палаты распахнулась, и он вышел к нам, несвежий и усталый, — я вижу, что и Брэд ходит теперь точно так же.

Он подходит ко мне:

— Привет, Джо.

— Привет.

И мы бросаемся в объятия друг друга. Нет, не бросаемся, сроду не бросались, но, наверное, было бы неплохо, если бы мы были такими братьями, которые могут обняться. Вместо этого мы пожимаем друг другу руки, абсолютно механически, и на этом приветствие завершается.

— Хорошо, что ты смог приехать.

Я пытаюсь услышать нотки упрека в его словах — должен, должен быть упрек, — но никакой неприязни не чувствую. Похоже, что говорит он совершенно искренне, без всякого подтекста.

Если взять мою фигуру, с моим ростом в метр семьдесят пять, и растянуть почти до двух метров, то примерно Брэд и выйдет. Гены у нас общие, сомневаться не приходится, только он — будто скалкой раскатанный, длинный и гибкий, а я — ниже и гораздо плотнее. Но у нас обоих прямые каштановые волосы и темные глаза, как у мамы, и отцовская квадратная польская челюсть.

— Как он? — спрашиваю я, показывая на дверь.

Брэд хмурится:

— Все так же.

— А что врачи говорят?

Он хмурится еще больше:

— Мало чего. Они скоро появятся, и ты сможешь сам их расспросить.

Я киваю и снова смотрю на дверь палаты.

— А ты бы зашел к нему, повидать, — говорит Брэд, глядя на Синди и девочек. — Я сейчас вернусь.

Я не сразу обнаруживаю отца под клубком трубок и проводов, которые окутывают его распластанное тело, входят и выходят из всех его сочленений. И в нос, и в рот вставлены трубки, к руке подведена капельница, на уровне бедра из-под простыни торчит катетер, а от электродов на груди отходят бесчисленные провода, передающие на пикающий сердечный монитор слева от кровати одни и те же неменяющиеся показатели. Вот он лежит, обесчеловеченный, похожий на персонажа Айзека Азимова, и все его глубоко интимные жизненные процессы теперь перехвачены техникой, которая за него дышит, гадит, глотает и выпускает газы, при этом трубка во рту лишает его лицо даже подобия выражения.