Евгения Кайдалова - Ребенок

Антон выделил нам с Ильей комнату своих родителей. Я положила сверток с ребенком в центр двуспальной кровати, сама присела на краешек и поняла, что лечь на нее не смогу никогда, потому что не имею на это никаких прав. А хозяйничать в чужом шкафу у меня и вовсе не поднималась рука – я попросила Антона собственноручно расчистить мне немного места, переложив родительские вещи. Трех освобожденных им полок хватило впритык, а просить о большем мне было неприятно. Я чувствовала себя еще более стесненной в жизненном пространстве, чем на квартире у Серафимы – по крайней мере там в комоде было много неглубоких ящиков и я могла спокойно рассортировать пеленки, распашонки, одеяльца, чепчики и шапочки, миллион разных тряпочек, которые повязывались ребенку на шею (Илья отличался сильным срыгиванием), газоотводную трубочку, градусник, вату… На новом месте все лежало высокими стопками, и в вещах приходилось рыться. Разыскивая очередную тряпку, я кривилась от досады – если бы Антон хотя бы день побыл на моем месте, он бы тут же уяснил, как жизненно важно, чтобы любая, даже самая незначительная вещь, необходимая при уходе за ребенком, была под рукой в любой момент.

Но занять мое место Антон, разумеется, не мог – параллельные миры, в которых мы находились, не давали ему для этого шанса. Если наша ситуация и подлежала какому-либо сравнению, то я описала бы ее так: двое некогда неразлучных друзей вместе ослушались закона, после чего один из них благополучно сел в тюрьму, а другой счастливо избежал наказания. Правда, спустя какое-то время он вспомнил о своем злополучном подельнике и стал навещать его, приносить передачи, передавать вести с воли… Но свое место в мире он видел отнюдь не за решеткой, а среди важных дел, занимательных событий и интересных людей.

Меньше всего я понимала, как мне в новой обстановке следует себя держать. Каждую секунду я ощущала неловкость и униженность (а заодно и растерянность и неудобство), но демонстрировать это ни в коем случае было нельзя. Чуть позже я поняла, какую ноту следует взять в нашем общении. Антон в это время водил меня по квартире, демонстрируя ее содержимое, и у меня складывалось полное впечатление того, что впереди движется статуя Командора. Спокоен. Холоден. Уверен в себе. Выполняет свой долг, оказывая помощь пострадавшему (то бишь мне). Значит, в ответ я должна проявлять безличную вежливость в сочетании с полной нетребовательностью. И ни единого теплого дуновения не приемлет наш ледниковый период!

В результате, общаясь с Антоном, я вынуждена была ни на секунду не снимать доброжелательно-вежливую маску и взвешивать каждую сколько-нибудь значимую фразу, как если бы я была на дипломатическом приеме. А ведь раньше, с самого дня нашего знакомства, разговаривать с ним было также легко для меня, как дышать, смеяться, от радости нестись вприпрыжку… Теперь же каждый разговор за завтраком, обедом, ужином или на прогулке становился тяжелой работой: как если бы я возводила мост к незнакомому человеку.

Слава Богу, не приходилось задумываться хотя бы над технологией строительства – я всегда умела поддерживать беседу. Общих тем для разговора у нас тоже хватало, и я с удовлетворением отмечала, что мои бульдозеры, экскаваторы и подъемные краны работают исправно. Вежливая улыбка намертво прилипла к моим губам, а дипломатически корректный тон был единственным, который я себе позволяла, даже если при этом меня трясло от обиды или я готова была расплакаться от усталости. Субботы и воскресенья, когда мы с Антоном постоянно были вместе, стали для меня самым напряженным временем (вместо прежнего, самого счастливого), потому что в эти дни я буквально задыхалась в своей непробиваемо вежливой маске, не имея возможности ни на секунду с ней расстаться – точь-в-точь солдат в противогазе во время марш-броска.

Антон, казалось, не затрачивал на общение таких усилий, как я, – ведь ему не приходилось сдерживать все на свете чувства. В отношении меня их, видимо, просто не возникало, а в отношении ребенка он ограничивался легким интересом, иногда наблюдая за тем, как я делаю ему массаж или как он барахтается, проветриваясь от памперсов. И в целом проложенная нами по январскому снегу лыжня оказалась довольно удачной, и всю оставшуюся зиму мы скользили по ней, не сталкиваясь и не теряя равновесия на поворотах.

Однако в тот, первый, день я еще не могла похвастаться спортивной выдержкой, я только-только вставала на лыжи. Готовить на чужой кухне… открывать чужой холодильник… Я казалась себе бомжом, забравшимся на дачу в отсутствие хозяев. Антон не очень-то мог претендовать на роль хозяина: не ему принадлежит эта квартира, не на его деньги она и содержится. Он и сам-то не занимался своим жизнеобеспечением, а теперь к содержаниям его родителей втихомолку добавились и мы с Ильей. Вот уж точно: «Из России с любовью» – маленький подарок бюджету нашего венского торгпредства!