Евгения Кайдалова - Ребенок

Единственное, на что я позволила себе потратиться (речь шла о моем личном удобстве и просить Антона было неуместно), – это на скат для коляски. Маленьким колесикам было страшно неудобно забираться по лестнице, а у меня не хватало сил два раза в день вносить ребенка в его экипаже вверх по ступенькам. Найдя в подвале слесаря, я попросила его соорудить нечто вроде рельсов, идущих от самого входа в парадное к лифту, и отдала ему последние свободные деньги с настоящей радостью: я заплатила за то, чтобы у меня не дрожали ноги и не отнималась спина. Но это был случайный маленький плюсик в рамках большого минуса.

Великим благом было наличие у Антона стиральной машины. Впервые бросив в нее пеленки и включив нужную программу, я вздохнула с таким облегчением, с которым, наверное, вздыхает каторжник, если его кандалы вдруг заменить простой веревкой. Теперь, когда стирка перестала съедать по нескольку часов жизни в день, я доходила до такой распущенности, что по десять, а то и по пятнадцать минут смотрела телевизор. А спать я ложилась уже не в половине второго ночи, а в самом начале первого.

Хорошим противовесом этому плюсу была необходимость по полной программе вести хозяйство. Но «à la guerre comme à la guerre!». Договор заключен, и отступать некуда. Обеды с обязательной варкой супов и рубкой салатов, генеральная уборка трехкомнатных хором, вечные тревоги по поводу того, все ли брюки и рубашки перестираны и переглажены… Когда я, взмокшая от усталости, лезла в кухне на табурет, чтобы развесить выстиранное белье, а Антон, удобно устроившись в кухонном уголке, лузгал семечки и рассказывал мне, чьей победой окончился КВН между химфаком и физфаком, мне до смерти хотелось оборвать бельевые веревки и обрушить груду мокрых пеленок ему на голову. А заодно с пеленками – и потолок, и крышу его высокомерного дома, и безучастное ночное небо. Потом я напоминала себе, чья квартира кормит меня и дает мне приют, и оборачивалась к своему покровителю с любезной маской на лице, не давая вырваться наружу ни единому слову из тех, что кипели в мыслях.

Несомненным и значительным плюсом было то, что с переездом к Антону закончилось мое одиночество. В каких бы отношениях ты с человеком ни был, вам все равно приходится разговаривать, а то я уже начала забывать, что такое язык. Кроме того, на новом месте я ощущала пусть тоненькую, но связь со всем остальным человечеством: Антон приносил новости из дома-муравейника, Антон болтал с друзьями по телефону… В парке мне было легко познакомиться с другими молодыми мамашами, я уже со многими раскланивалась, перебрасывалась парой слов или вместе толкала коляску по узеньким аллеям.

Минус к этому плюсу появился с неожиданной стороны. На следующий день после того, как мне установили скат для коляски, я подъезжала к дому, заранее радуясь тому, что коляска больше не будет отрывать мне руки. На скамейке перед подъездом сидела одинокая бабулька.

– Здравствуйте.

В качестве приветствия бабулька подняла указующий перст и навела его на скат:

– Вот это – ваша работа?

– Моя… То есть это слесарь…

– А по какому праву вы это сделали?!

Я была настолько ошарашена этим прокурорским тоном, что поначалу отвечала робко.

– Мне так удобно… завозить коляску…

– Вы в этом доме без году неделя – и свои порядки здесь устанавливаете?!

Теперь бабулька начала трястись от гнева, а я успела прийти в себя и собрать силы для обороны.

– В чем, собственно, дело?

– Да ваши железяки людям пройти не дают! Старые люди вынуждены бочком пробираться, чтобы только ей было удобно.

Я беспристрастно посмотрела на скат. По обеим его сторонам было добрых полметра для прохода.

– Здесь же достаточно места!

– Кому это достаточно?! Где достаточно?! Только въехала – и будет здесь что-то переделывать. Убирайте это все немедленно! Да я в милицию сейчас позвоню!

Последняя угроза окончательно уверила меня в том, что бабулька беснуется от собственного бессилия. Ведь она не хуже меня знает, что милиция, заваленная делами о заказных убийствах, откровенно посмеялась бы в ответ на предложение разобраться с несанкционированной установкой ската. Но откуда такая злоба? Из подъезда вышли две другие бабульки, первая с криком призвала их в свидетели, и против меня объединилась целая коалиция. Мне бы следовало, не реагируя, завозить коляску наверх и закрывать за собой дверь, но я стояла как загипнотизированная их ненавистью ко мне. Вот он, воспеваемый во всех печатных изданиях русский народ-богоносец, прокладка между Востоком и Западом, носитель какой-то там вселенской идеи! Что случилось с этими старыми женщинами? Настигшая их в юности война? Голодное десятилетие разрухи? Годы, убитые на стояние в очередях и на ожидание светлого будущего? Рухнувший во время перестройки привычный миропорядок? И вот – последняя капля: невесть откуда появляется неизвестно какая девчонка и без спроса меняет привычный облик их подъезда. Пожалуй, их можно понять, но вот смириться с ними, пожалуй, нельзя. К ярости всех присутствующих (которых было уже пятеро), я усмехнулась и молча повезла Илью наверх.