Евгения Кайдалова - Ребенок

Двадцать третье февраля. И если бы не Антон, я бы и не вспомнила, что сегодня ребенку исполняется ровно четыре месяца: с момента родов в моем представлении о времени произошел какой-то странный разлом. С одной стороны, мне казалось, что успели черепашьим шагом проползти годы, но, с другой стороны, я продолжала не верить в происходящее и считать, что время попросту остановилось и тешится моей беспомощностью, а часы вновь затикают тогда, когда у меня на руках не будет ребенка. Не будет ребенка… Но как это произойдет? Кто меня от него избавит? После того единственного нечеловеческого порыва, когда я всерьез готовилась убить Илью, я старалась относиться к нему со всей доступной мне заботливостью и осторожностью. Я страшилась перегреть его и переохладить, я еще ни разу не доверила его чужим рукам, я оставляла его без присмотра лишь под надежной защитой квартиры, да и то на какие-то полчаса во время сна, пока я галопом носилась по магазинам. И все же подсознательно я не ощущала ребенка частью своей жизни. Это то, что должно пройти. И пройдет. И тогда я снова стану человеком.

Я воспринимала события так, как если бы однажды пошла погулять в лес и наткнулась на беспомощное живое существо, умиравшее без пищи, воды и ухода. Я отнесла его в лесную сторожку, выходила и выкормила, но при этом так и осталась в лесу, за пределами большого мира, работы, друзей, развлечений. И любви.

Наука и искусство, труд и спорт, восторг от близости с любимым и счастье общаться с себе подобными – все, что было мне доступно как человеку, пришлось принести в жертву одной спасенной жизни. Жизни, которая непонятно кому и зачем нужна.

Все прошедшие месяцы я честно пыталась найти хоть сколько-нибудь радости в своем новом существовании. Поначалу ребенок был трогателен полной беспомощностью и незащищенностью. Это тельце, которое живет и дышит лишь благодаря тебе… Я вспомнила, как опускала его в ванну, когда ему была неделя от роду: раздутый вширь животик с несуразными, подергивающимися отростками рук и ног, запрокинутая, слишком тяжелая для него голова, глаза, которые ровным счетом ничего не понимают… И тут же меня захлестывало другое воспоминание: дремучая, беспросветная усталость, тупая от сонливости голова, затекшая спина, а я, покорно согнувшись, промываю каждую складочку, разжимаю даже стиснутые кулачки, потому что грязь ухитрилась забиться даже туда.

…Утром он лежит у груди, ему уже месяца три. Это милые, тихие минуты – ребенок уже улыбается и, перед тем как взять сосок, радостно раскрывает беззубый рот. Но едва я начинаю его перепеленывать после еды, как мое умиротворение рушится от одной-единственной мысли: уже закончилась очередная пачка памперсов – предстоит новый расход, а от всех моих сбережений осталось долларов триста…

…Я делаю ребенку массаж, и все то время, что я поглаживаю его и разминаю, Илья держит рот приоткрытым в полном восторге. Руки по очереди – вверх и вниз, ножки согнуть и – «велосипедик». Я мягко вожу рукой по животу по часовой стрелке – именно так лежит кишечник. Теперь «полетаем», лежа животом на моей руке, теперь, уцепившись за мои пальцы, подтянемся из положения лежа. Все так весело и славно! Но когда Илья лежит на животе, расслабленно отвернув головку в сторону, а я массирую ему спинку, то меня неизбежно подкашивает картина из прошлого: это Антон умелыми и ласковыми руками гладит и разогревает мою кожу перед тем, как проминать мышцы, а я блаженно мурлыкаю, думая, какое это счастье – быть в его руках…

Быть в его руках. Чего бы я только за это не отдала! Но ведь не смогла же я отдать за это ребенка… А теперь даже такая жертва была бы напрасной: те нити души, что некогда привязывали нас друг к другу, безнадежно спутаны в неопрятный клубок, как это бывает у плохой хозяйки в шкатулке с рукоделием. И если потянуть за одну из них, то ничто не отзовется, только клубок затянется еще туже.

Я почувствовала в горле резь и жжение и опустила взгляд в тарелку, чтобы не показывать Антону слезную пелену в глазах. Тем не менее я чувствовала, что он смотрит на меня, настойчиво и даже просительно. Чуть ли не умоляюще. Где-то на краю сознания колыхнулась мысль о том, что его сводившая меня с ума холодность могла быть элементарной реакцией на то, как озлобленно я его встретила в первый день, а ведь в этот день он впервые пришел мне на помощь. Еще давно, в горах, я поняла, что Антон все чувствует тоньше, чем кажется. Почему же, глядя на его спокойное лицо, я так уверена в покое душевном? Сегодня двадцать третье февраля, зима на исходе, так не пришла ли пора разбивать наш вселенский лед? Мы ведь можем сделать это легко, как в детстве, когда стоило лишь ударить каблуком по замерзшей лужице…