Евгения Кайдалова - Ребенок

«К соске не приучай – потом не отучишь».

«Воду давай не из соски, а с ложечки, а то грудь потом не возьмет».

Нет, тут что-то не так. Едва я слышу командный врачебный тон, как чувствую ошибку. Почему я не должна кормить ребенка ночью, если он надрывается от голода, а грудь у меня разрывается от молока? С какой стати мне не брать его на руки, если этого хочется нам обоим? Какой… умный человек предписал поить ребенка с ложечки, если тот при этом захлебывается, а я мертвею от страха? Да и зачем она вообще нужна, эта вода, если ребенок начинает ее потягивать лишь тогда, когда он голоден и хочет молока? Ведь природа наделила грудного ребенка всего одним умением и мастерством – сосать грудь с молоком. Если бы естественный отбор имел в виду еще и воду, то у каждой женщины в комплекте с младенцем рождалась бы пластмассовая бутылочка с соской.

В итоге я иду по единственному понятному мне пути – не пытаюсь противостоять природе. Но при этом я должна противостоять врачам и книгам – моим единственным собеседникам и советчикам, Значит, я снова остаюсь в одиночестве с ничем не подкрепленным сознанием своей правоты. И я все больше и больше понимаю, каково приходилось Колумбу, плывущему наугад с верой в то, что Земля – это шар и законы природы рано или поздно доведут его до Индии.

В эти первые недели я была настолько подавлена сгустившейся вокруг темнотой, что даже не замечала, изменяется ли как-нибудь ребенок. Купая его вечерами, я видела на грудке и животе всю ту же крупную синюю вену, с пугающей отчетливостью ветвившуюся под кожей, ручки и ножки по-прежнему казались лягушачьими, взгляд – всегда одинаково неразумным и трогательным. Единственное, что изменилось почти что сразу, – это уши: они очень скоро перестали быть сплющенными и расправились, как лепесток, выпущенный из бутона. А к концу месяца мне стало казаться, что ребенок налился и побелел, он уже не был лилово-розовым, как в первые дни.

Похоже, ежевечерние купания были единственным, в чем природа оказалась согласна с медициной. Ребенок спокойно лежал в воде, и мне хотелось верить, что он получает от этого удовольствие. Его сходство с дрыгающей лапами лягушкой, которая явно находилась в родной стихии, подкрепляло мою уверенность. Теплый пар, стоявший в ванной комнате, расслаблял нас обоих, и в минуты вечернего купания я бывала почти спокойна…

В каком состоянии я пребывала все время, предшествующее купанию? Специально для любителей безвыходных ситуаций и неразрешимых проблем я могу организовать экскурсию в свой обычный день. Итак…

…Шесть утра. Я сплю с тяжелой, оставшейся с вечера усталостью. В два часа ночи мой сон был перебит кормлением и от этого стал еще тяжелее. В шесть ребенок снова начинает беспокоиться, еще через какое-то время он вытаскивает меня из сна.

Вся простыня подо мной мокра от натекшего за ночь молока, там, где молоко успело подсохнуть, простыня стала заскорузлой. Набухшая грудь болит. Стараясь не очень просыпаться, я прикладываю к ней ребенка. Ребенок мирно сосет, я пребываю в дреме, мало-помалу ко мне приходит облегчение. Это самые приятные минуты за весь предстоящий день.

Когда ребенок выпускает сосок, я каждый раз надеюсь, что вот теперь-то смогу доспать оставшиеся часы. Но почти что сразу внутри ребенка раздается такой звук, как если бы там что-то быстро выжали, – это сработал кишечник. Если сейчас ребенка не обмыть, он все равно не уснет, а если даже и уснет, то к следующему кормлению я буду иметь дело с опрелостью.

Я поднимаюсь с таким трудом, с каким только можно подниматься из разбитого утреннего сна, и несу ребенка в ванную. Главное – не забыться и не начать обмывать его в раковине – там трещина. Каким-то образом зажимая ребенка между левой рукой и своим боком, я снимаю памперс и обмываю его над ванной. Насухо вытереть, спеленать. Но лимит памперсов временно исчерпан, в качестве подгузника я кладу пеленочную прокладку. Грязный памперс забыт на полу и остается ароматизировать ванную. Чуть позже им будет благоухать мусорное ведро на кухне.

Мы с ребенком падаем в постель, и мне удается отключиться до девяти. Если сложить все проведенные мной во сне часы, то, возможно, и получится классическая цифра восемь, но спала я все время урывками и, окончательно отрываясь от подушки, не чувствую себя отдохнувшей. В голове густая муть.

На сей раз простыня мокра не только от молока. Во сне ребенок повернулся немного боком, и прокладка не удержала всего, что ей полагалось удержать. Вдобавок он срыгнул, и моя подушка вместе с его распашонкой благоухают так, что я едва справляюсь с тошнотой. С усталой ненавистью ко всем выделениям на свете я перепеленываю ребенка и сажусь его кормить. Удовольствия от кормления я не получаю – в голове стоит предстоящая стирка.