Евгения Кайдалова - Ребенок

Раньше я верила в то, что можно умереть за правду, за идею, за веру. Сейчас, осознав, каких гигантских трудов со стороны природы стоит дать человеку жизнь, я была убеждена: ни одна на свете полоска земли, ни одна государственная тайна, ни один культ ни одного бога этой жизни не стоит. И уж тем более не стоят ее шкурные интересы властей предержащих или ярость фанатиков. А ведь через восемнадцать лет моего новорожденного ждал призыв в армию…

Но если даже мне удастся сделать так, чтобы жизнь ребенка не стала мелкой монетой в плате за чужие интересы, из-за плеча всегда будет выглядывать другая опасность. Наша цивилизация приносит жертвы всемогущей скорости и всесилию медицины, жертвы обильные и ежечасные, без перемирий и актов о капитуляции. Человек может умереть за то, что ему захотелось повидать другие страны, отправиться на дачу в выходные, вовремя успеть на праздник к друзьям. Далее – обломки самолета, искореженная машина… Видя на экране этот привычный кошмар, я каждый раз упиралась мыслями в одно и то же: все те люди, что сегодня погибли в пламени и адском скрежете металла, когда-то были новорожденными младенцами. Вы в состоянии представить себе гибнущего младенца? Стоило мне лишь на секунду позволить своему воображению такую картину, как я чувствовала, что сознание уходит из головы, а черепная коробка переполняется горячей черной кровью. Я подбегала к спящему ребенку, садилась рядом и брала его за руку. Он этого даже не замечал, ведь он подключался к действительности только тогда, когда приходило время еды. Ребенок по-прежнему спал в позе сдающегося солдата, вскинув руки вверх, он был полностью беззащитен перед миром, и пока я стискивала его вскинутый кулачок, я верила в то, что смогу его защитить от повисшей в воздухе угрозы. Ведь ребенок может умереть только за то, что он человек и обладает человеческим сердцем, почками, печенью, которые пригодны для пересадки органов. По всей стране то там, то здесь пропадали дети…

Да, с рождением ребенка все краски моего прежнего мира разом потухли и цветущий луг превратился в пугающую черной неизвестностью пещеру. И чтобы выжить в темноте, себе я тоже оставила лишь один цвет: вместо голубой надежды и зеленой свободы, вместо желтой переменчивости и белого успокоения, вместо розового легкомыслия и лиловых раздумий я зажгла в себе один огненно-красный луч – цвет борьбы и победы.

Какими они были, эти первые дни в темноте? Боюсь, что ответ предугадать легко: не зная ни одного из выступов и закоулков начатого мной пути, не имея ни малейшего опыта и пребывая в одержимости выстоять любой ценой, я билась лбом обо все углы, поскальзывалась на каждой неровности и цепенела от страха при каждом постороннем шорохе.

Начать с пеленок: я догадывалась о том, что у детей они бывают мокрыми, но даже не предполагала, что это происходит по стольку раз на дню. Кроме того, мокрой оказывалась не только та пеленка, что была пропущена у ребенка между ног, но и все, во что он вообще был завернут, включая распашонку. Если ребенок бывал грязным, то и грязным оказывалось все одновременно. Мне казалось, что я весь день не занимаюсь ничем другим, как только меняю пеленки и швыряю их кипятиться в металлический бак (разумеется, ни о каких стиральных машинах в моей первобытной по уровню технического оснащения квартире речь и не шла).

Но самым страшным было то, что если я немного упускала время смены пеленок, то постепенно намокали моя простыня и матрас. Матрас каждый раз приходилось переворачивать другим боком, чтобы намоченный успевал просохнуть, а простыня просыхала сама собой – стирать ее каждый раз не было сил, а в процессе ухода за ребенком я навсегда распрощалась с брезгливостью.

Пеленки приходилось не только кипятить, но дважды полоскать и гладить. Все то драгоценное время, что я могла бы провести, держа ребенка на руках, разговаривая с ним, еще ничего не понимающим, но чувствующим ласковый голос, было угроблено на бесконечные стояния над ванной и перекладывание мокрых тряпок из одной воды в другую, а затем – на тупое вождение взад и вперед утюгом.

– Памперсами не пользуйтесь! – строго сказала мне врач во время второго своего посещения два дня спустя после первого. – В памперсах все преет, для мальчиков это особенно вредно! Кипятите пеленки в мыльной воде, никаких порошков!

Сдалась я через две недели, понимая, что уже не вижу в жизни ничего, кроме застилающей глаза пеленочной белизны. Покупая первую упаковку памперсов, я привычно чувствовала себя преступницей – на сей раз я наносила вред репродуктивной функции ребенка. Но, развернув синтетический подгузник, я не обнаружила ровным счетом ничего фатального: этакие трусики на липучках. Забавный дизайн, внутри какие-то оборочки, пахнет чем-то медицинским. Медицинский запах меня успокоил: я надела на ребенка первые в его (и моей) жизни памперсы и вскоре поняла, что перенеслась в другое измерение. В новом измерении я могла не все свое время проводить за стиркой. Впервые за две недели я, покормив ребенка, не начала измученно сдергивать с него промокшие тряпки, а прилегла с ним рядом на кровать и несколько минут смотрела, как он спит, поглаживая его по голове.