Евгения Кайдалова - Ребенок

– А пеленать надо так…

Взяв одного из детей, который к тому времени как раз забеспокоился, медсестра произвела с ним какие-то манипуляции. Ее привычные руки двигались настолько быстро, словно она играла в настольный хоккей. Я успела запомнить только одно: сначала ребенок был без пеленок, а затем он снова оказался в пеленках. Алгоритм этого так и остался за кадром.

Затем пришел детский врач. Мне пришлось развернуть ребенка, заранее боясь того, что я не смогу завернуть его обратно. Врач молча прослушал тельце с груди и со спины и в полном безмолвии перешел к следующей пластмассовой ванночке. Я осталась в полном неведении относительно результатов осмотра. Зато ребенок проснулся. Он открыл глаза, и мне почудилось, будто на меня смотрит белочка с коробки конфет «Грильяж». Не хватало только орешка в цепких лапках… Но руки ребенка были почему-то подняты наверх, как если бы он просил пощады, при этом он крутил головой в разные стороны, приоткрывая рот. Я уже знала этот знак, он означал: «Есть!»

Я приложила его к груди. Ребенок активно схватился за нее и сделал несколько глотательных движений. Потом он затих, прикрыв глаза. Я хотела положить его обратно в ванночку, но ребенок не отпускал сосок. Время от времени он делал глотательные движения и снова затихал. Так продолжалось примерно полчаса. За это время я перестала понимать, что происходит: все мои соседки держали детей у груди минут по пять и спокойно клали их в кроватки.

– Давай отнимай его поскорее! – велела мне заглянувшая на секунду в палату медсестра. – Так у тебя соски растрескаются. Ишь присосался!

Я послушно оторвала ребенка от груди и переложила в пластмассовую ванночку. Он казался спокойным. Но едва я облегченно закрыла глаза (они казались полными песка и болели), как ребенок тут же открыл свои. Видимо, какое-то время он безрезультатно вертел головой, потом покряхтывал… Разбудил же меня настоящий голодный крик. Я вскочила, будучи так и не в состоянии распрямиться до конца, схватила его дергающееся под пеленками тельце, и, прежде чем мы легли обратно в кровать, он вцепился в мой сосок. Щеки его запали – он жадно сосал.

Так продолжалось на протяжении нескольких часов: ребенок закрывал глаза и переставал тянуть молоко – я клала его в кроватку и падала плашмя с надеждой отдохнуть, а через пять минут он вновь начинал кричать. К полудню ребенок заснул, и заснул неожиданно крепко, похоже, он порядком измучился от бесконечных попыток поесть. Я надеялась на то, что смогу хоть пару часов проспать вместе с ним, но тут принесли обед. Жидкий суп с несколькими лапшинками (я съела его до капли) и по-кошачьи маленькую порцию перловой каши с мясной подливкой. Обед лишь разбередил мой голод, а сон не хотел иметь ничего общего с пустым желудком. Когда же наконец подсасывающее чувство в животе улеглось и я немного расслабилась, намереваясь заснуть, проснулся ребенок.

Все оставшееся до наступления ночи время я провела в попытках его накормить. Единственное, что я видела в эти часы, – это голову ребенка, лежащую на сгибе моей руки, и его рот, тянущий из меня последние силы. Словно из телевизора – другой реальности – до меня долетали бодрые голоса соседок: «Да, все путем! Покормлю его пару месяцев, а потом сбагрю родителям. Единственный внук как-никак!», «А я попробую напрячь свекровь… Ну не свекровь, а мать моего… этого… Она-то была не против, чтоб ребенок…», «Вам хорошо! А мне самой придется кувыркаться!» Женщины успели отдохнуть за этот день, их дети мирно спали, а матерям только и оставалось, что занимать себя беседой.

Часов в девять вечера ребенок снова выбился из сил и задремал. Падая на подушку, я успела уловить сочувственные взгляды соседок. На грани сна я слышала, как они спрашивали случайно заглянувшую в палату медсестру о том, что у меня не так. Ответ я уже не разобрала.

Ребенок проснулся в полночь. С этого момента я перестала адекватно воспринимать происходящее: крошечные порции сна не давали мозгу полноценного отдыха, и сознание совершенно притупилось. Я уже не пыталась понять, что происходит, не пыталась найти какой-то выход из замкнутого круга, в голове стоял непрерывный тяжелый гул, заглушающий любые мысли. Я даже не чувствовала отчаяния, только покорную обреченность. Сначала я автоматически вставала, чтобы взять закричавшего ребенка из кроватки, а потом просто перестала класть его туда. Мы лежали друг напротив друга неживые от усталости, и ребенок так же ничего не соображал, как и я сама. Он лишь пытался добиться от меня хоть капли молока, а я пыталась добиться хоть минуты сна. Но как только я уходила в сон, сосок выскальзывал у ребенка изо рта и меня опять будил крик.