Евгения Кайдалова - Ребенок

Часам к пяти утра ребенок вновь обессиленно заснул. К этому времени он перестал походить на опрятный кокон, скорее это был некий расхристанный сверток, из которого выбивались полы распашонки и вываливалась опять казавшаяся оторванной голова. Руки так и оставались беспомощно вскинутыми вверх, а крошечное личико на огромной для такого маленького тельца голове казалось еще более сосредоточенным и невеселым, чем прежде. Словно ребенок пытался выполнить какую-то очень важную для себя работу и уснул, осознавая, что не смог этого сделать. И я впервые заплакала, глядя на него именно сейчас, чувствуя, что причина всех его бед – во мне, но так и не понимая, в чем дело.

Меня разбудил нагоняй медсестры за то, что я сплю вместе с ребенком, что, по ее мнению, было верхом негигиеничности. Кроме того, ребенок окончательно распеленался за ночь и лежал как последний беспризорник в ворохе тряпья. Правда, это не мешало ему спать, но медсестра потребовала от меня срочного пеленания.

– Он проснется! – в ужасе прошептала я.

– И хорошо – ему давно уже есть пора.

Есть! Голод птицей взмыл в моем желудке, и горлом завладел тошнотворный спазм. Никогда в жизни мне раньше не приходилось голодать. Случалось лишь пропускать часы еды и жадно перекусывать на улице булками и мороженым, но голодать и не иметь возможности хоть как-то добыть себе пропитание… Я не могла и представить себе, что мне придется такое испытать!

Для моих соседок проблема, к счастью, была не столь остра. У двоих из них роды начисто отбили аппетит, а третьей женщине подруги по рынку, где она работала, принесли домашних котлет. Котлет было явно больше, чем Надя могла съесть, но в силу каких-то причин она ни с кем не делилась, а гордость не позволяла мне просить. Когда в половине восьмого нам подали завтрак – пшенную кашу на воде, – Надя, попробовав ложки две, презрительно отставила тарелку. Я же едва удержалась от того, чтобы не броситься к подносу с грязной посудой и не дохлебать остатки.

Мой ребенок все еще спал, но перед обходом детского врача детей полагалось взвешивать. Я взяла его на руки и пошла к весам. Держаться на ногах было ничуть не легче, чем сразу после родов: мышцы живота уже немного начали восстанавливать форму, но мне не давала нормально стоять бессонная тяжесть в голове. Кроме того, между ногами у меня по-прежнему была зажата без конца наполнявшаяся кровью тряпка. Было так безумно унизительно передвигаться крошечными шажками в страхе ее потерять! Я проникалась все большей и большей ненавистью к больнице, заставившей меня начисто потерять опрятный и достойный человеческий облик. Возможно, это случилось безо всякого злого умысла со стороны врачей и сестер и было просто стечением дурацких устаревших правил, а возможно, именно этой цели и пытались достичь с самого начала, заставив меня раздеться догола в приемном покое. Ведь с теми, кто перестал быть людьми, персоналу проще иметь дело! Животных можно шпынять безо всяких угрызений совести, пребывая в гордой уверенности, что имеешь на это право. А те, что без московской регистрации, наверняка ниже по рангу даже кошек и собак…

– Большая потеря в весе, – в первый раз за двое суток прокомментировала врач состояние моего ребенка.

– И что теперь? – растерянно спросила я.

– Ничего. Придет молоко – снова наберет.

Холодный, безразличный тон указал мне на то, что вопросы здесь не приветствуются. Поэтому о сроках пришествия молока я решилась спросить только у соседок. Оказалось, что первое время после родов молока у женщины нет, а есть некое молозиво, которое и пытается безуспешно высосать мой ребенок. Видимо, у меня этого молозива очень мало.

– Но ты не переживай! Вот придет молоко…

По словам женщин, молоко должно было появиться на вторые-третьи сутки после родов, прийти одним большим приливом, от которого грудь болит и каменеет, поднимается температура и невозможно произвести некое действо под названием «расцедиться». Я произвела подсчет и получила дату прихода молока – сегодняшний вечер. Это помогло мне немного воспрянуть духом, и, в очередной раз прикладывая к груди закричавшего ребенка, я внушала себе, что нужно только немного потерпеть – потерпеть до вечера. А вечером придет облегчение: уляжется эта адская боль в пустых сосках, у ребенка утихнет голод, и я перестану мучиться, видя, как он бесконечно вертит головой из стороны в сторону, ища себе еду.

На обед нам подали половину маленькой тарелочки овощного рагу без примеси мяса. Улучив момент, когда сестра, толкавшая каталку с обедом, пройдет дальше по коридору, я проскользнула на кухню. Там уже скопилось несколько грязных тарелок, и я, оглядываясь, как вор, стала стремительно запихивать в рот остатки чужого рагу, помогая себе где вилкой, где руками. Я жадно кусала надкусанные куски хлеба, прихлебывала недопитый другими чай. Одновременно я молилась – впервые в жизни искренне, до слез молилась о том, чтобы меня никто не заметил – такое унижение было бы просто не пережить. И на кухню действительно никто не зашел – возможно, это Бог услышал меня, а возможно, это сестры были заняты своими делами.