Евгения Кайдалова - Ребенок

В палату я вернулась, настолько окрепнув душой, что сумела одержать еще одну за сегодняшний день победу над обстоятельствами. Я добилась от медсестры того, чтобы мне принесли из камеры хранения снятые два дня назад трусы. Благодаря трусам, удерживавшим на месте окровавленную тряпку, я получила возможность свободно передвигаться по палате. С гордо поднятой головой идя к умывальнику, я почему-то вспоминала, как одна маленькая деталька – изобретение стремени, позволяющего всаднику крепче сидеть в седле – позволила татаро-монголам завоевать едва ли не всю Евразию.

Новый крик ребенка положил конец этим гордым мыслям. К середине дня ребенок окончательно потерял покой. Он принимался вертеть головой в поисках еды, едва я отнимала его от изболевшегося соска, и начинал кричать в тот момент, когда я опускала его в кроватку. Даже совершенно измученный, он был не в состоянии заснуть. На протяжении всех оставшихся до вечера часов я не спускала ребенка с рук. У меня отнималась спина, горели и ныли соски, огнем полыхали швы (на которых вопреки всем предписаниям все же приходилось сидеть), тяжело гудела голова. Я по-прежнему чувствовала себя обессиленной от потери крови. К вечеру меня покинуло на время обретенное присутствие духа: я была не в состоянии больше видеть, как изводится ребенок, тщетно напрягая щеки и пытаясь всосать пустоту, я второй раз в жизни начала молиться, молиться о том, чтобы пришло молоко.

Но на этот раз Бог был занят своими делами, а возможно, он просто считал, что на сегодня с меня достаточно его одолжений. Ближе к наступлению ночи мои соседки одна задругой начали жаловаться на распирающую тяжесть в груди и спешно прикладывали к ней детей, чтобы пришло облегчение. Люба даже сказала, смеясь, что теперь она понимает, как чувствует себя недоеная корова. Со мной же не происходило ничего, и я, в свою очередь, начала понимать, как чувствует себя человек, готовый отдать мешок золота за кружку воды в пустыне. К часу ночи вся палата мирно спала, а я продолжала сидеть с ребенком на руках на готовых лопнуть от боли швах, раскачивалась из стороны в сторону и тихо подвывала от отчаяния. Ребенок временно притих, и мне казалось, что больше он не проснется, а к концу этой ночи и вовсе умрет от голода. Неужели я все-таки убью его? Убью потому, что никогда не любила его и не хотела его, а сейчас мой организм в ответ на многомесячную неприязнь не хочет кормить это невесть зачем взявшееся существо. Я убью его, несмотря на то что все эти месяцы не желала быть убийцей… Господи, за что такая злая шутка? Я заплакала навзрыд.

– Ты чего? – спросил меня голос совсем рядом.

– У меня нет молока, – придушенно ответила я, не поднимая головы и не интересуясь тем, кто проявил ко мне участие.

– Подожди, сейчас принесу.

Я не обратила внимания на эти слова, возможно, из-за шума и гула в голове я даже не поняла, что они значат, но через несколько минут дверь в палату приоткрылась, впустив уголок коридорного света и темную фигуру. Фигура приблизилась ко мне и протянула ребенку бутылочку, полную молока. Тот почувствовал прикосновение резины к щеке, схватился за нее губами и тут же начал сосать, едва не захлебываясь. Я подняла глаза. Над ребенком склонялась молодая хрупкая медсестра, которую я никогда не видела прежде, и мне показалось, что я впервые за трое суток, проведенных в роддоме, встретила человека.

– Как проголодался, бедный, – приговаривала она, – ну ничего, сейчас наешься! Такая экология плохая пошла! Ни у кого молока нет – со всего отделения только такую маленькую бутылочку смогли нацедить. Здесь сорок граммчиков, он сейчас поест – и будет спать часа три, а потом ты приди ко мне на пост – я тебе еще бутылочку дам. Не переживай! Завтра девочки снова будут сцеживаться, мы денек продержимся, а потом приедешь домой – и смесями его выкормишь. Вот, смотри, он уже наелся.

Сестра взяла у меня ребенка и стала перекладывать его в пластмассовую ванночку. В этот момент я сползла с кровати на пол. Едва уложив ребенка, сестра бросилась поднимать меня, хлопать по щекам и щупать пульс. Укладывая в постель, она успокаивала меня: «Ничего, сейчас немножко отдохнешь!» – но она не понимала, что на самом деле я хотела встать перед ней на колени, просто в последний момент у меня закружилась голова.

Было около двух часов дня – время, далекое и от утреннего, и от вечернего часа пик, – и мне удалось довольно легко найти себе место в троллейбусе. С трудом взобравшись на подножку, я упала на ближайшее сиденье, забилась поближе к окну и благословила полупустой общественный транспорт.