Тим Краббе - Пещера

Джорж посмотрел на него, как на сумасшедшего.

– Ты знаешь, что такое сто долларов? За эту сумму мопедное такси должно шесть раз объехать земной шар. Ты же не хочешь, чтобы она оказалась рядом со своим любимым сыном. Дай один доллар. Это больше, чем они видели за всю свою жизнь.

Полак открыл свой кошелек в поисках мелких денег и чуть было не совершил ошибку. Он хотел протянуть женщине двадцать долларов – купюру, оказавшуюся роковой для ее сына. Джорж выхватил кошелек из его рук и дал женщине доллар.

Мать и сестра Ума Пена сложили руки на груди и поклонились. Джорж и Полак проделали то же самое. Женщина еще что-то сказала.

– Ей стыдно за причиненное голландцам горе, – перевел Джорж.

Шагая назад по насыпям к месту, где их ждал шофер, Полак размышлял, в чем смысл существования Ума Пена на этой земле, был ли он чем-то большим, нежели просто результатом совокупления, рыбкой среди рыбок.

Пока в посольской машине они стояли в пробке, зажатые между моторными повозками, где, весело размахивая руками, сидели дети, по рации раздался сигнал. Джорж надел наушники, провел короткую беседу по-ратанакски и посмотрел на Полака так, что кровь застыла у него в жилах.

– Он согласен, – сказал Джорж. – В девять часов тебя ждет у себя Минерал-Шакал.

Больше всего Полаку хотелось отправиться к генералу немедленно, уподобившись одному из его подданных, но журналиста высадили у «Холидей Инн».

Освежившись под душем, он вместе с Джоржем снова уселся на заднем сиденье посольской машины, которая везла их в президентский дворец. Бессмысленная поездка – дворец находился в трех шагах от гостиницы.

И хотя Минерал-Шакал был первым главой государства, с которым Полаку предстояло встретиться для личной беседы, ему было стыдно, что в горле у него пересохло. Даже Мейнсхейренланд, который уже дважды пожимал руку Минерал-Шакалу и по долгу службы должен быть привыкнуть к подобным аудиенциям, хранил молчание. Им предстояла встреча не с благовидным премьер-министром и не с хорошо образованным королем, а с массовым убийцей. При этом любое их поведение выглядело бы неадекватным.

Казалось, что все – от часовых на посту и кончая секретаршей – получили приказ принимать голландцев на самом высоком уровне. С них не требовали документов, не обыскивали – все знали, кто они такие. Через пять минут после приезда они уже сидели на стульях в оснащенном кондиционером стеклянном саду, напоминающем теплицу, с журчащими фонтанами, жирными золотыми рыбками в искусственном ручейке, скульптурами богов и предшествующих правителей, а также бюстом самого Минерал-Шакала в его любимой позе: устремив взгляд в Великое Будущее своей страны. При входе были натянуты два штандарта: ратанакирианский красно-бело-зеленый и красно-белый с национальным символом – храмами Та-Пром. Мимо проскользнула ящерица, и в сад в простой серо-синей гимнастерке вошел человек с таким уверенным видом, что Полак заранее предвкушал, как напишет в статье, что секретарь или садовник, несмотря ни на что, довольно свободно передвигаются в королевском дворце. Однако маленькая фигура человечка, его сморщенная лысая голова и большие глаза так напоминали самого Минерала, что у Полака перехватило дыхание. Это и был Труженик Номер Один, Повелитель Ратанакири, властелин жизни и смерти – генерал Софал Энг Ньянг.

Они встали и, сложив руки на груди, поклонились так же, как накануне при прощании с матерью Ума Пена. Джорж сказал что-то по-ратанакски, упомянув имя Полака, и генерал пожал ему руку. У него была слабая, но решительная хватка. Затем он вынул из кармана пачку «Лаки Страйк», протянул ее гостям и закурил сам. Опустившись на стул, он пригласил всех сесть.

Полак не курил, но в такой момент не мог отказаться от предложенной сигареты. Его прошиб холодный пот.

Минерал-Шакал отмахнулся от помощи Мейнхейренланда – он говорил по-французски. Это тоже было знаком определенного расположения, иначе он мог бы захватить с собой переводчика. Уже одно то, что он согласился принять Полака, свидетельствовало о многом: Софал редко встречался с журналистами. По-французски он говорил красиво, размеренно, с четкой артикуляцией, как будто читал текст, отпечатанный у Полака на лбу. Между предложениями делал паузы – исключительно для того, чтобы дать понять окружающим: им лучше всего помолчать. Этот человечек излучал силу, похожую на ту, что исходила от Аксела ван де Графа. Софал был из тех, кто не боится причинять крупномасштабные страдания. В этой низости было что-то великое, и, к своему ужасу, Полак почувствовал восхищение перед этим величием. «Интересно, отважусь ли я сказать то, зачем пришел?» – подумал Полак. Сказать, что в Голландии уверены: Ум Пен невиновен.