Тим Краббе - Пещера

В статье ничего не говорилось об участии в экспедиции геологов, и он тут же написал письмо в Америку. Ответ пришел незамедлительно: за сорок тысяч гульденов он мог купить себе участие в экспедиции.

Его банк не захотел увеличить ему ипотечный кредит, а журналы не проявили интереса к его идеям. В голове пульсировала фраза, брошенная Акселом тогда в магазине: «У нас все в порядке?» Он имел в виду: «У меня-то все в порядке, а ты – простофиля». Эти роли были распределены еще на перроне центрального вокзала: он был свидетелем триумфа Аксела, мерой его правоты.

Аксел перетрахал всю Голландию, наверняка продолжая заниматься этим и по сей день. В то же время он был женат на Ими, сияющей от счастья на семейной фотографии. Эгон посвятил Адриенне четырнадцать лет, Аксел – несколько минут, но до последнего момента тот случай в «Гриме» оставался для нее увлекательным приключением, о котором она с удовольствием вспоминала. Эгон служил науке, Аксел – самому себе. Эгон никому не причинил зла, Аксел же доводил до отчаяния лагерных вожатых, убивал людей, плодил наркоманов, привел Доорненбоса на эшафот. Аксел пользовался славой и был сказочно богат, в то время как Эгон не мог раздобыть пары тысяч гульденов, чтобы совершить путешествие своей мечты.

Если ты подонок, мир лежит у твоих ног. Аксел был прав: образованность – лишь внешний лоск, который объединяет трусов и защищает их от истинных хозяев этого мира, тех, кто хватает все без разбора.

Лишь один закон действительно имеет силу – закон Аксела.

«Я признаю, что проиграл, – думал Эгон. – Аксел выиграл».

Эгон занялся подсчетами. Героин, который нашли у Доорненбоса, тянул как минимум миллионов на пять. Сколько, интересно, получал курьер, доставляющий такой груз? Один процент – это уже пятьдесят тысяч. Пусть даже меньше – все равно хватило бы на поездку с американцами. Он вспомнил об исчезновении Фризо и Хилденгонде, о том предложении, которое в свое время сделал ему Аксел, и пожалел, что тогда им не воспользовался. Сейчас все обстояло гораздо серьезнее – тебя ждала гильотина. Потрясающая авантюра – смерть или геологическая экспедиция!

Доорненбосу назначили день казни. Эгон кожей чувствовал страх, обуявший этого человека, горечь его одиночества в камере, вдали от всего, что было ему дорого и знакомо. В то же самое время он представлял себе, какую радость испытывал Доорненбос, когда отказался от добропорядочности и наслаждался своим бесстрашием, прогуливаясь по Ратанаку со смертоносным грузом, – все это смахивало на хулиганство. То же самое испытывала и Адриенна, когда поднималась с Акселом в его комнату.

Только представь себе: Ратанакири!

Уже одно только это!

Спустя две недели после обнаружения трупов двух иностранцев на парковке близ аэропорта Ратанака, столицы Ратанакири, в другом конце города, в районе Рассей Кео, где в больших прудах разводили рыбу, появился голландский журналист.

Пруды были изрезаны глинистыми насыпями, на которых росли невысокие пальмы. Идиллическая зелень манговых деревьев на том берегу, казалось, скрывала виллы миллионеров, но жители Рассей Кео обитали со своими семьями в свайных хижинах размером с пляжную будку. Вдоль хижин были прорыты канавы с водой, по которым, подвернув штанины или саронг, то и дело шлепали люди. Перед каждым домом стоял глиняный кувшин, предназначенный для сбора питьевой воды. Спрос на водопроводную воду, газ, электричество, а также на счастье принимал здесь абсурдные формы.

Перед Михилом Полаком – так звали журналиста – шел Джорж Мейнсхейренланд, первый секретарь посольства Нидерландов в Ратанаке, высокомерный молодой человек, которому на вид было года двадцать три, а на самом деле могло быть и все сорок. Без сомнения, гомосексуалист, но неплохой парень. Про себя Полак посмеивался над невозмутимой бодростью Мейнсхейренланда, его ровным пробором, стрелками на длинных брюках безупречно чистого летнего костюма.

Было семь часов утра.

Над прудами, словно отдельный слой атмосферы, висел запах рыбы, от которого после трех шагов уже невозможно было избавиться. Рыба была повсюду. Она сушилась на веревках, лежала в мисках и лоханях, была свалена в огромный бак в виде гигантских извилистых мозгов. В углу пруда блестело серебро миллионов задохнувшихся рыбок, а на насыпях сплошь покрытые рыбной слизью сидели целые семьи и чистили рыбу, отрезая ей головы и вынимая потроха. На земле играли маленькие дети – кто-то в одних штанишках, другие только в рубашках, но все девочки при бусах и сережках. Двое мальчиков тащили большие пластиковые пакеты, полные железных банок, ребятишки обстреливали друг друга из бамбуковых рогаток. Жизнь в Рассей Кео шла полным ходом.