Тим Краббе - Пещера

Посреди пруда, наклонившись вперед, по пояс в воде медленно передвигался мальчик – так, будто шел наперерез волне.

– Ловит рыбу вершами, – сказал Джорж, – три цента за килограмм.

– Голландских цента?

– Нет, доллар-цента, конечно. Не думаешь ли ты, что люди позволяют здесь себя эксплуатировать? Минерал-Шакалу это не понравится. – Мейнсхейренланд так естественно окрестил генерала Софала Минерал-Шакалом, что Полак даже пропустил шутку мимо ушей, но впоследствии называл его про себя именно так.

Где-то здесь, среди людей и рыб, жил Ум Пен – юноша, который сейчас ждал исполнения смертного приговора в той же камере, что и Доорненбос. К исходу ближайшей ночи ему должны были отрубить голову за двойное убийство на парковке. Они искали его мать.

Время от времени Джорж, который провел в Ратанаке уже два года и хорошо говорил по-ратанакски, спрашивал, на верном ли они пути. В гамме резких непонятных звуков Полак расслышал имя Ума Пена и поразился мысли о том, что через несколько часов человеку, которого так зовут, отрубят голову. Херберт Доорненбос – это еще куда ни шло, сгодится, чтобы, в худшем случае, умереть собачьей смертью, но Ум Пен… Так звали бы куклу милого ребенка.

Жители рыбных прудов смотрели хмуро и недоверчиво, но стоило Джоржу обратиться к ним, как их лица озаряла смущенная улыбка. Иногда Полаку казалось, что при упоминании Ума Пена они пугались, а один мальчишка под веселый смех своих товарищей изобразил жестом перерезанное горло. Похоже, однако, никто не возражал против их присутствия – двух эксплуататоров и угнетателей, в одну секунду зарабатывающих больше, чем они за всю свою жизнь. А ведь одного из этих людей ночью собирались казнить за то, что он больше не смог мириться с вопиющей несправедливостью. Еще издалека завидев Мейнсхейренланда и Полака, занятые на дюнах чисткой рыбы тут же шарахались в сторону, таким образом лишая себя нескольких ценных монет, которые они могли бы получить, освободив дорогу. Скорее всего им даже и в голову не приходило, что Ум Пен невиновен. А может, им попросту было все равно. Сдохнуть от одной несправедливости или от другой – какая разница.

Ощупывая ногами невидимое дно, по боковой канаве к ним подошел сгорбленный человек. Вместо руки – культя, обмотанная грязной тряпкой.

– Доктор предписывает больше ходить по грязной воде. Это помогает, дедушка! – пошутил Джорж.

Сезон выдался сухим. В дождливое время здесь не было ни прудов, ни насыпей – одно лишь большое озеро, из которого торчали свайные домики. Джорж рассмеялся в ответ на предположение Полака, что людям тогда приходится передвигаться на лодках. Всего несколько богатых семей имели в своем распоряжении лодки, остальные же просто ходили по воде, так же как и сейчас, только вода, конечно, стояла выше. Доставка пиццы осуществлялась вплавь.

Они подошли к крошечной хижине, притулившейся к более крупному жилищу. В большом чане, полном слизи, где еще виднелись рыбьи головы, стояла девушка и давила месиво ногами.

– Прахок, – кивнул Джорж. – Рыбная каша, вкуснятина.

На ее шее висело полотно, в котором спал малыш, а другой ребенок, чуть постарше, играл на земле с бездонным ведром. Джорж сказал что-то девушке, та вылезла из чана и направилась к двери маленькой хижины. Они подошли к дому Ума Пена. Здесь он жил перед тем, как две недели назад его арестовали. Джорж – а за ним и Полак – опустился на корточки и заглянул внутрь. В темноте на коленях сидела женщина. Внутри виднелись табуретка, несколько тарелок и порванный зеленый шлепанец.

Два на два, прикинул Полак.

Женщина вылезла наружу. Это была мать Ума Пена. Она сощурилась на свету. По бокам ее волосы были черными, а на макушке – седыми. У нее было красивое лицо.

Джорж рассказал ей о цели визита Полака, и она кивнула.

– Ну вот, это госпожа Ум, – сказал Джорж. – Можешь задавать любые вопросы.

Глаза женщины выражают одно сплошное достоинство, подумал Полак. А может, и ничего не выражают. Мать осужденного на смерть сына, доживающего последние часы, – как легко уловить горечь, неистовую скорбь и отчаяние в таком взгляде. Но она смотрела так же, как и все остальные, – типично ратанакирианский непроницаемый взгляд. А может, ему показалось, что ее глаза полны эмоций? Может, их эмоции отличаются так же, как и их языки? Понимала ли она, зачем он пришел? Ведь он здесь не потому, что его волнует судьба ее сына или ее собственная судьба, а потому что мать приговоренного к смерти – хороший материал для статьи.