Тим Краббе - Пещера

Затем Полак снова посмотрел на него – маленький человечек семидесяти лет, с тихим голосом и почти женскими повадками, а между двумя поднятыми пальцами – сигарета «Лаки Страйк», затянувшись которой, он царственно выпускает кольца дыма. Его миниатюрное морщинистое личико выражало суровость и одиночество; было очевидно, что он навсегда лишен возможности забежать с друзьями в кафе, где можно посидеть и посмеяться над нелепостью этого мира, похлопывая друг друга по плечу.

Они молча ехали назад в посольской машине. Полак был вымотан так, как будто боролся со скалой, которая могла его раздавить. В одно мгновение Софал свел всю его поездку в Ратанакири, его будущую статью, воспоминания об Эгоне Вахтере к одному-единственному вопросу: пойдет ли он на казнь Ума Пена? Осмелится или не осмелится? Он попробовал представить сцену казни, но видел лишь себя и того юношу – глаза в глаза. Казалось, это будет длиться вечность, но все оборвалось мгновенно.

– О чем думаешь? – спросил Мейнсхейренланд.

– Невероятно. Они просто поймали первого встречного.

– Да, ему не позавидуешь. Ты пойдешь на казнь?

– Не знаю.

– Ум Пен пойдет.

Полак знал, что это единственная возможность увидеть его живым.

Накануне вечером, по дороге из аэропорта в город, Мейнсхейренланд показал ему Дом Дружбы между Ратанакири и Вьетнамом, но лишь сейчас Полак смог разглядеть это сооружение как следует: широкий грубый прямоугольник, подходящий символ для генеральской дружбы.

Водитель заехал на парковку и остановился у входа.

Благодаря прохладному бризу жара была сносной. Выйдя из машины, Полак потянулся. На парковке было много свободных мест. Некоторые окна здания выглядели мертвыми, на стенах появились коричневатые пятна. Миниатюрным смерчем кружились пачки из-под сигарет и фантики от конфет, по земле каталась железная банка. Решетка из плетеного железа приобрела яркую подшивку из кусков бумаги и всевозможного мусора. За ней до самой дороги тянулся пустырь, посреди которого стояла кособокая пальма. С другой стороны здания слышался шум аэродрома.

Подъехала еще одна машина, остановилась у решетки. Из машины вышла девушка в синей юбке и белой блузке и со стопкой папок под мышкой быстрым шагом направилась к входной двери. Она то и дело переходила на бег, защищая рукой бумаги от ветра.

– Элита, – сказал Джорж. – Двести долларов в год.

– Она следит за нами?

Джорж улыбнулся:

– Нет, этим занимается он. – Рассмеявшись, он кивнул шоферу, и тот, в свою очередь, дружески кивнул в ответ.

Джорж направился к машине девушки.

– Приблизительно здесь стоял автомобиль твоего друга, – сказал он. – А там машина женщины.

И вдруг он словно весь скорчился от боли.

– Боже мой, – сказал он. – Смотри.

Подойдя к нему, Полак увидел бледно-коричневую полосу. След, почти неразличимый на бетоне, пунктиром идущий то несколькими тоненькими линиями, то снова одной толстой. То, что осталось от Вахтера… или женщины.

След вел к большому темному пятну, откуда снова разветвлялся и тянулся до места, где стояла машина женщины. Ее и Вахтера нашли вместе, но каждый из них был заколот у своей машины, после чего они, смертельно раненные, подползли друг к другу. На месте, где теперь было большое пятно, охранник мсье Пук обнаружил на следующее утро их трупы. С ним-то они сейчас и договорились встретиться.

Джорж вошел в здание, а Полак обошел вокруг, сделал несколько фотографий, засняв и водителя, который, улыбаясь, тыкал пальцем в пятно, изображая при этом освежеванную коровью тушу.

– Много крови, – сказал он.

Полак посмотрел на следы и подумал о детях женщины. Вскрытие показало, что она рожала и что ей было между тридцатью пятью и сорока – дети, наверное, еще маленькие. Ее личность установить до сих пор не удалось; дети, конечно, сходят с ума от неизвестности. Он бы многое дал, чтобы узнать, кто они такие.

Ее временно похоронили на территории Международной больницы Ратанака.

Какое-то время думали, что она голландка, Роза Зингер. Под этим именем она взяла напрокат машину, остановилась в отеле «Конкорд» и за пару часов до смерти должна была улететь ночным рейсом в Афины. Но Роза Зингер, сорокадвухлетняя машинистка из Гааги, пребывала в добром здравии. Несколько месяцев назад у нее украли паспорт.

Из окна на Полака смотрел какой-то человек, завидуя, наверное, что тот так запросто здесь разгуливает.

Внезапно Полака осенило: перед ним на земле – следы ратанакирианского цинизма. Он не сразу постиг драматический смысл кровавых полос от ползущих друг к другу двух умирающих людей. Следы указывали на то, что одному человеку это сделать было просто не под силу. Вахтера и женщину закололи возле их машин два разных человека.