Дер Нистер - Семья Машбер

— Я бы хотела заложить шубу, так как все благодеяния, о которых я говорила, кончились. Эту вещь я принесла сюда, потому что ростовщики, как известно, скряги… А ты, надеюсь, оценишь шубу по-иному, и я получу хоть немного больше, чем у других.

— Конечно, больше! Конечно, больше, чем у других! — Мойше начал торопливо шарить по карманам, но, не найдя ничего, произнес странным, словно не своим голосом: — Нету! Пусто, Малка-Рива. — И вдруг добавил: — У нас в доме тоже больной, и нам тоже придется закладывать вещи… как и тебе, Малка-Рива…

— Отец! — вскрикнула Юдис, старшая дочь. Так кричат человеку, которого надо удержать от дурного поступка или слова.

— Тесть! — в один голос крикнули оба зятя, испуганно вскочив с мест.

— Мойше! — вместе со всеми воскликнула, вздрогнув, Гителе.

Мы не знаем, с деньгами или без денег ушла тогда Малка-Рива, оставила она шубу или взяла с собой, но после ее ухода Мойше Машбер весь вечер не переставал шарить по карманам. При этом ему все время казалось, что кто-то сидит у него на шее, и он поворачивал голову, чтобы увидеть это существо. В какой-то момент он понял, что это не кто иной, как Сроли. Страшный крик застрял у него в горле и — он едва сдержался, чтобы не закричать во всю глотку, подобно Алтеру.

Итак, Мойше Машберу казалось, что Сроли сидит у него на шее. А где же был Сроли на самом деле?

После того как Лузи поселился в своем домике, Сроли стал там почти постоянным квартирантом. Вначале он приходил просто поговорить и послушать беседы, скоро стал завсегдатаем и часто оставался ночевать, примостившись, как синагогальный служка, где придется — в кухоньке или в сенях. Потом он поставил для себя в передней койку и с тех пор ночевал у Лузи почти каждую ночь. Вместе с владелицей домика он вел все хозяйство Лузи, принимал участие в других его делах. Некоторые посетители не нравились Сроли, и он, ничуть не смущаясь, говорил об этом Лузи. У него на этот счет был особый нюх. И Лузи считался с его мнением.

Вот, к примеру, Михл Букиер, прежний глава браславцев, прислал к Лузи ребенка с письмом, которое начиналось словами: «К любимым нашим братьям… Прошу вас, молитесь за меня…» Прочитав письмо, Лузи глубоко задумался и помрачнел. Дело в том, что с тех пор, как Лузи стал главой браславцев, Михл Букиер стал реже бывать в синагоге, даже по субботам иногда не приходил, а когда приходил, то замечали, что молится он и читает молитвы не так вдохновенно, как остальные, словно его точил какой-то червь.

В конце концов выяснилось: Михл снова начал сомневаться, еще сильнее, чем в тот раз, когда он рассказал обо всем Лузи на исповеди. Он усомнился в Провидении и в оправдании всего того, что всякий верующий должен считать оправданным. Опять как бы покров спал у него с глаз: он увидел все в другом свете, так, что все прежнее нужно было пересмотреть и увидеть заново в непреложной для каждого верующего истине. И все это он выразил в письме к Лузи. Прийти и поговорить лично ему, видно, не хватило мужества — он был уверен, что его оттолкнут и осудят. Но с другой стороны, в нем еще теплилась слабая искра веры, он был растерян, и единственное, что ему оставалось в его положении, — просить близких ему людей молиться за него.

«Молитесь, братья-единомышленники мои, — писал он, — и в особенности ты, Лузи, глава нашего братства. Молитесь за Михла, сына Соре-Фейги, который уже стоит на краю пропасти. Он уже дошел до того, что готов отправиться в далекую Литву и присоединиться к людям, которые, как говорят, распространяют дух вольнодумства и неверия».

Михл подробно изложил в письме причину, толкнувшую его на дурные мысли. Совсем недавно, когда жена ему подала, как обычно, к обеду рыбную похлебку, в которой рыбы не было и в помине, а плавала одна только чешуя, он начал есть, но тут же отодвинул тарелку и расплакался, как дитя. «Венец творения — человек! — голоден, когда мир так велик и богат. Почему я должен глотать рыбную чешую, есть эту баланду? За чьи грехи? Кому выгода от такого унижения человеческого достоинства?»

В письме он привел подробный перечень горестей, которые ему стали невмоготу и которые он уже не в силах переносить.

«Дочь Эстер, — писал он, — уже девица на выданье, а приданого нет, нет и никаких надежд на то, что оно когда-нибудь будет. Девушка может, упаси Бог, засидеться. К тому же она еще и не красавица и умственными способностями не отличается… Сын мой, Берл, болван и подслеповат, у него грыжа. Целый день он крутит колесо у точильщика, ничего не зарабатывает, а только надрывает силы — воззри, Господи, на его страдания… Другой сын, Янкеле, работает у переплетчика задаром, исполняет всю черную работу у хозяина. А дочка Ханеле растет дикаркой. И вдобавок ко всему у меня нет учеников, все родители отвернулись, испугавшись моей дурной репутации, и не доверяют учить их детей. Молитесь за меня, братья мои…»