Дер Нистер - Семья Машбер

Его собственные капиталы оценивали не менее чем в полтораста тысяч, не считая серебряной утвари и золотых вещей, взятых им в заклад и не выкупленных своевременно. Хранил он все это в грязном белье, рассчитывая, что никто никогда не решится туда руку сунуть, потому что от его грязного белья за версту тошнило. Через годы он кончил тем, что его задушили люди, арендовавшие его сад. Тщедушный, истощенный от постоянного недоедания, он только разок встрепенулся и сразу отдал душонку с процентами — со слабым писком, вырвавшимся из глотки, и более громким из другого места. С тем душители и остались, поскольку до драгоценностей, спрятанных в грязном белье, они не добрались. Никому в голову не пришло, что в такой мерзости спрятано что-то ценное. Денег наличных у него тоже не нашли, было только несколько векселей от почтенных лиц, у которых он хранил свои капиталы.

Мойше Машбер был одним из его должников. Услышав, что в городе и округе носятся странные слухи, Котик сначала не поверил. Он сам довольно часто в своем оборванном пальто наведывался в контору и видел, что ничего особенного там не происходит: контора как контора. Но слухи все не прекращались, и Котик забеспокоился и утратил сон. Он стал ломать голову над тем, каким образом приблизить срок векселей и благополучно забрать деньги. Но ничего не смог придумать, кроме того, что он всегда делал со своими должниками, но более мелкими и не такими почтенными, как Мойше. И он решил подослать к Мойше Шмулика-драчуна.

Впрочем, когда Котик договаривался со Шмуликом о Мойше Машбере, он так сказал ему:

— Помни же, Шмулик, куда ты идешь! Помни, с кем имеешь дело. Не тронуть, руку не поднимать, разве только ударить по столу. Денег мне еще не следует, срок не вышел, но нужно лишь пугнуть, пусть не думает, что это так просто, пусть заранее видит, кто будет на моей стороне, когда наступит срок и когда это понадобится.

Это поручение Шмулику было весьма не по душе. Ему еще никогда не приходилось ходить на «работу» в такие почтенные дома. Красноречив он не был, говорить не умел. Вся его сила заключалась, собственно, только в кулаке, который он, имея дело с мелкой сошкой, сразу пускал в ход и тут же добивался своего. Но как поднять руку на Мойше Машбера?

Поэтому он явился к Машберу слегка растерянный. Это произошло вечером, когда, по его расчетам, Мойше Машбер уже должен был прийти из конторы. Если бы в доме, как это часто бывает в другие дни, находились Элиокум и Катеруха или кто-либо другой из служащих конторы, появление Шмулика, возможно, не произвело бы такого ошеломляющего впечатления. Но именно сегодня никого из служащих не было, и можно себе представить, что испытали домочадцы, оказавшись с глазу на глаз с этим субъектом. Достаточно было лишь взглянуть на его физиономию, чтобы понять, что этот человек не остановится ни перед чем.

Его тут же спросили, что ему нужно, и попросили сесть. Шмулик послушно сел и сразу же выпалил:

— Я пришел от Котика… От Котика пришел я… Деньги!

— Какие деньги? — сказал Мойше. — Вам кто-нибудь, упаси Бог, должен?

— Не, не мне… Котику.

— Какое же отношение вы имеете к Котику? Тот разве немой и сам не может сказать, что ему должны?

— Я!.. — закричал он в ответ. — Меня зовут Шмулик, имя мое Шмулик… Весь город знает меня, и вы тоже должны меня знать. Я заступаюсь за других, я иду… — Он начал входить в роль.

Уже один вид Шмулика, который принес в дом мерзкий запах своей давно не мытой одежды, одна его фигура, плохо вымытые руки с затверделыми рубцами могли подействовать так, что кое у кого перевернулось все внутри. Некоторых, особенно деликатных, начало тошнить при одном взгляде на него. Немудрено поэтому, что уже при первых его словах у всех присутствующих побледнели лица.

— Так будьте добры, передайте вашему Котику, — сказал Мойше, — передайте ему, что он низкая тварь и что денег ему еще не следует, а когда будут причитаться, пусть приходит сам, без посредников. Скажите ему…

— Наши деньги! — выкрикнул Шмулик. — Наши деньги! Чтобы деньги были!

И так стукнул кулаком по столу, что все имевшееся в доме стекло зазвенело, и все, кто был в доме, в других комнатах, прибежали в столовую. Даже из кухни явилась прислуга, которая почувствовала, что какая-то беда надвигается на дом.

— Что там за шум? — вдруг донесся из спальни голос Нехамки.

…После того как Шмулик покинул дом, все остались в столовой. Друг другу в глаза не глядели, а говорить и подавно не могли. Хорошо еще, что в доме не было чужих, кто бы мог весь этот сор вынести на улицу. Но было достаточно уже и того, что Гителе, удалившись вечером с мужем к себе, в отчаянии заломив руки, спросила: «Мойше, на каком мы свете? Что будет? Надо ведь что-то предпринять, что-то делать…» А на Нохума Ленчера визит Шмулика так подействовал, что он, уже не считаясь ни с чем, стал донимать больную жену откровенно злобным ворчанием: «Слышала? Что я говорил? Вот до чего мы уже докатились? Раньше меня не хотели слушать, отмахивались от меня, а теперь уже ничего не поможет…»