Бернар Кирини - Кровожадные сказки

Пьер Гулд много месяцев страдал бессонницей. По утрам он выглядел утомленным, под глазами залегали темные круги. На вопрос о причине бессонницы он отвечал, что, напротив, спит очень хорошо, но понуждает себя бодрствовать как можно дольше. «Стоит заснуть, — объяснил он, — и мне тут же начинает сниться один и тот же сон: время растягивается, минуты становятся днями, дни — столетиями. Я один в белом коридоре, которому не видно конца, и жду. Все это длится долго, бесконечно долго, и просыпаюсь я с ощущением человека, выпущенного на свободу после тридцатилетней отсидки в тюрьме. Вот я и предпочитаю не засыпать, потому что, если усну, буду неделями маяться от скуки в этом проклятом коридоре».

Три проекта Пьера Гулда: справочник репетиторов, составленный «попредметно» и обновляемый ежемесячно, в котором будут взяты на учет все учителя, училки и пафосные наставники, дающие объявления в газеты и на радио; алфавитный справочник переоцененных писателей, развенчивающий нескольких литераторов — как покойных, так и ныне здравствующих; антология уморительных юридических прецедентов, где будут описаны самые курьезные случаи, с которыми столкнулись судебные и административные инстанции в XX веке.

Пьер Гулд нетерпелив до крайности. В молодости, решив стать писателем, он начал с того, что завещал будущие рукописи Национальной библиотеке. Назавтра он обегал весь город в поисках переводчиков. На третий день депонировал в Национальный институт интеллектуальной собственности двести названий. На четвертый — созвал журналистов, чтобы обеспечить себе доброжелательную критику. Но и десять лет спустя не написал ни строчки.

«Я видел прелюбопытнейший сон, — сказал нам как-то вечером Пьер Гулд. — На страну обрушилась эпидемия холеры, миллионы людей умерли. Я тоже заболел и впал в бессознательное состояние, а когда очнулся, увидел мою мать и кормилицу: они стояли на коленях у изножия кровати, улыбались и радовались моему выздоровлению. Постепенно я набрался сил и через две недели окончательно поправился. Скажу больше — мне даже показалось, что я помолодел. Я вернулся к работе. Однажды утром мама пришла с рынка и объявила, что прошлой ночью умер папаша Ленуар и похороны состоятся завтра. Мы отправились туда все вместе. Я ужасно удивился, увидев гроб длиной в шестьдесят сантиметров, спросил маму, что стряслось с бедным стариком, но она вроде как не поняла и сказала, что сейчас не самый удачный момент для шуток. Гроб опустили в могилу, и мы пошли выразить соболезнования вдове; у меня задрожали ноги, когда я ее увидел — это была девчушка лет четырех, не больше. Не в силах вымолвить ни слова, я взял ее маленькие ручки в свои и долго сжимал в ладонях. Когда мы вернулись домой, я потребовал от мамы объяснений насчет этого цирка. Она засмеялась и сказала: какой же ты дурачок, все мы умерли — она, я и другие — и теперь молодеем в параллельном мире в ожидании перехода за грань. Папашу Ленуара похоронили, и теперь он появляется на свет в новом мире; пройдет несколько лет, и с нами случится то же самое».

Однажды мы спросили Пьера, где он родился: наш друг ужасно смутился и не захотел отвечать. Мы не отставали, и он признался, что никогда не знал, в каком городе появился на свет: отец утверждал, что в Брюсселе, а мать говорила, что в Токио. У него два свидетельства о рождении, выданные в один и тот же день в королевстве Бельгия и в Японии. Пьер показал нам два снимка — он во младенчестве: на первом его мать в голубом халатике держит сына на руках под растроганным взглядом отца; на втором — мать в лиловой ночной сорочке склонилась над колыбелькой, отец стоит за ее спиной и смотрит в объектив. «Обе фотографии были сделаны в день моего рождения в двух разных местах, находящихся на расстоянии тысяч километров одно от другого. — Пьер на мгновение задумался, потом улыбнулся. — Ну что же! Если это повторится в момент моей смерти, вам придется хоронить меня дважды».

«Сезонность» Пьера Гулда: много лет его волосы уподоблялись листве деревьев. В октябре из белокурых они становились рыжими, а в декабре выпадали. Весной шевелюра отрастала со сказочной быстротой; много раз рассеянные птицы приземлялись к нему на голову. «С волосами на лобке та же история, — заявил он как-то раз, — и, хотите верьте, хотите нет, в апреле они ярко-зеленые». В подтверждение своих слов он продемонстрировал клок чего-то бурого, что больше всего напоминало пучок пожухшей луговой травы, хотя Пьер уверял, что вырвал их прошедшей весной из лобка.