Бернар Кирини - Кровожадные сказки

Около восьми я был у его дома. Мне так не терпелось узнать содержимое блокнота, что по лестнице я взбежал, прыгая через ступеньки. Запыхавшись, я остановился перед дверью Бастиана на шестом, последнем этаже и позвонил, ожидая увидеть сияющее лицо молодого человека, примирившегося с литературой и готового немедленно сесть за первую главу своего первого романа. Он открыл дверь — странное дело, вид у него был обескураженный. В квартире царил кавардак, как после бурной ссоры. Я не решался спросить о причинах его настроения и этого беспорядка.

— Ну, так что блокнот? — удалось мне наконец выговорить.

— Блокнот? А! Блокнот! Кладезь идей великого Акселя! — выпалил он. — Вот, сам посмотри!

Он поднял с пола блокнот и швырнул мне, словно какой-нибудь трамвайный билет. Я открыл его наобум и начал читать, не веря своим глазам. Бастиан, кипя от возмущения, метался по комнате, ругаясь на чем свет стоит:

— Тысяча сюжетов, как же! Самая обыкновенная расходная книга, только и всего! Этот старый жмот скрупулезно записывает все свои траты до последнего пфеннига! Каков скупердяй! Гарпагон, пропади он пропадом! Газеты, книги, обеды, портной, электричество — все здесь, и даты указаны! Иногда даже время!

Я был ошеломлен; перелистал страницы, хотелось верить, что хоть пара-тройка сюжетов все же где-то прячутся, но везде были только безукоризненно ровные колонки цифр.

— Не может быть, — выдохнул я. — Он с самого начала всех дурачил?

— С самого начала, и меня первого, — прорычал Бастиан.

Вне себя он бросился к книжному шкафу и принялся методично рвать книги Акселя, которые у него были. Успокоился он, только изорвав их все в мелкие клочки. Это плачевное фиаско положило конец его литературным амбициям; на следующий же день он принял решение заняться политикой и основал новую партию, первым членом которой стал я. Акселю он, правда, отомстил, обнародовав, благодаря дневнику, кое-какие подробности: читающая публика узнала, что великий писатель и ревностный католик дважды в неделю ходит к шлюхам в бордель на Верайнзгассе и обходится ему это ровно в двести марок каждый месяц. На фоне скандала совершенно незамеченным прошло опубликованное эссе о нравственности и вере, работу над которым бедняга завершал несколькими месяцами раньше в библиотеке под завистливым взглядом своего тогдашнего поклонника.

Четыре года подряд Пьер Гулд смотрел многосерийный сон: каждую ночь действие возобновлялось с того места, на котором остановилось накануне. Частенько он уходил в одиннадцать, бросив на прощанье: «Пойду лягу, мне не терпится узнать продолжение».

У Пьера Гулда были весы. Когда я впервые встал на них, они показали совершенно невероятную цифру. Я сказал Пьеру, что весы сломались. «Они в полном порядке, — возразил он, — я сам их сделал». Тогда я сообщил, где остановилась стрелка, и категорически отрекся от увиденного. «Это полные весы, — ответил он, улыбаясь. — Они показывают, поправился ты или похудел, а еще — тяжело у тебя на сердце или легко. Таким образом, всякий раз, становясь на весы, ты получаешь полный диагноз».

— Мое генеалогическое древо завершено, — объявил как-то раз Пьер Гулд.

— Докуда ты добрался? — спросил один из нас.

— До Адама и Евы. Я уже сказал: работа завершена.

Пьер Гулд написал роман «История спящего», бывший, по его словам, самой ограничительной липограммой [18] Произведение, в котором намеренно не используются определенные буквы. в мире: он запретил себе использовать все буквы алфавита, кроме «z». Трехсотстраничный текст выглядел следующим образом: «Zzzz, zzzz, zzzz…»

Пьер Гулд заявил мне, что не может войти ни в одну библиотеку. Я поинтересовался причиной, и он рассказал следующую историю: «Я провел в библиотеке больше времени, чем кто бы то ни было другой на свете. Десять лет я ходил в один и тот же читальный зал, сидел за одним и тем же столом, на одном и том же стуле. Рядом со мной всегда устраивался один и тот же сумасшедший старик с лысым черепом и подслеповатыми глазами; видел он так плохо, что, читая, практически утыкался носом в свои книги. Через каждые полчаса он доставал из мешочка хлебную корку и молча ее съедал. Думаю, эти корки были его единственной пищей. Однажды он исчез; книги лежали на столе, а его самого не было. Я забеспокоился и поинтересовался у другого завсегдатая, что случилось. Он улыбнулся, приподнял одну из книг старого безумца, и я увидел толстую серую крысу: она бесшумно грызла корочку. Учитывая проведенные среди книг годы, боюсь, как бы меня не постигла та же участь, если снова окажусь в библиотеке».