Бернар Кирини - Кровожадные сказки

У Пьера Гулда было множество профессий, в том числе — воспитатель в интернате для мальчиков. Из беседы с родителями учеников в первый день учебного года.

Мамаша . У моего сына нет кровати, мсье.

Другая мамаша . И у моего тоже.

Гулд . Все наладится.

Папаша . Как такое вообще возможно?

Гулд . Это совершенно нормально, мсье.

Мамаша . Неужели?

Гулд . Мы всегда зачисляем больше учеников, чем имеем кроватей.

Та же мамаша . Но это же нелепо!

Гулд . Завтра все наладится.

Папаша . У вас будет больше кроватей?

Гулд . Нет. У нас будет меньше учеников.

Мамаша . Как так?

Гулд ( поворачиваясь, чтобы уйти ). Дедовщина, мадам, дедовщина.

Однажды Пьер Гулд купил часы и с гордостью нам их продемонстрировал. На циферблате было двадцать четыре деления вместо привычных двенадцати, а стрелки стояли вертикально и не двигались.

— Они не ходят.

— Конечно же ходят, — не согласился Пьер.

— Сам видишь, что нет.

— Если стрелка не крутится, это еще не значит, что она сломана, — раздраженно бросил он. — Это часы наоборот: они отсчитывают не то время, что проходит, а то, что остается.

Мы были заинтригованы и потребовали дополнительных объяснений.

— Этим часам известны день и час смерти их владельца. Пока они стоят, я спокоен, ибо знаю, что умру не завтра. Как только они пойдут, всей жизни мне останутся одни сутки, и это время нужно будет использовать с толком — пока не замрут стрелки, а с ними и сердце.

В следующие три месяца Пьер каждые пять минут с тревогой смотрел на часы на своем запястье — вдруг, не дай Бог, пошли? Осознав, что страх смерти пожирает его изнутри, он в конце концов избавился от часов.

Пьер Гулд вернулся из долгого путешествия в обществе молодой брюнетки: из всей одежды на ней была только пестрая накидка, из-под которой виднелись голые икры и лодыжки. Девушка неподвижно стояла за спиной Пьера, глядя перед собой и не говоря ни слова.

— Кто это? — спросил один из нас.

— О чем вы? — изобразив удивление, обернулся Пьер. — Ах, она! Я взял ее, чтобы закончить в метро, но не успел.

Мы онемели от изумления.

— Это книга, — пояснил он. — Готов поспорить, вы впервые такую видите.

Мы дружно закивали.

— В той стране, где я был, бумага — в цене золотой пыли, на ней печатают только классиков и словари. У писателей один выход — вытатуировать свои сочинения на коже, прикрыться накидкой и продать себя в книжную лавку. — Он задумчиво взглянул на женщину-книжку. — В данном случае первая глава написана на шее, две следующие — на грудях, четвертая — на животе и так далее — вплоть до ляжек. Потом нужно ее перевернуть. Многие авторы помещают окончание на ягодицы, а развязку — на самую интимную часть тела.

В качестве подтверждения он приподнял накидку, и мы увидели на коже девушки мелкий типографский шрифт.

— Вы не представляете, как это подогревает любовь к литературе, — сказал он. — Тамошняя молодежь не читает книги — она их глотает. — Помолчав, он добавил с нотками иронии в голосе: — Чтение — порок ненаказуемый…

Пьер часто говорил, что душа страны заключена во фразе или стихотворении. У него было много друзей в Чили, он обожал ее гористый ландшафт и часто цитировал чудесное стихотворение Висенте Уидобро: «Есть четыре основные страны света /их три/: север/и/Юг». Говоря о коммунистических странах, он всегда вспоминал щит с объявлением, который писатель Ян Забрана видел в Чехословакии: «По случаю ремонтных работ на объездном пути шоссе государственного значения на время открыто».

«Кюре деревни, где я рос, так сильно пугал ребятишек своим стеклянным глазом, — рассказал нам однажды Пьер Гулд, — что никто не хотел ходить на мессу. Один я не боялся, даже наоборот — стеклянный глаз священнослужителя меня завораживал и манил. Однажды я вдруг засомневался: мне всегда казалось, что стеклянным был левый глаз, теперь же шарик находился в правой глазнице. Я был так заинтригован, что после службы подошел к кюре и наивно поинтересовался, не поменял ли он местами живой глаз и искусственный. “Конечно, поменял, — отвечал он. — Ты очень наблюдателен. Вот, смотри”. Тут он вынул оба глаза и положил их на ладони. Один был стеклянный, другой — живой. Он пожонглировал ими и снова вставил в глазницы, опустил веки, поднял их и улыбнулся. Стеклянный глаз снова стал левым».

Пьер Гулд всегда хотел быть поэтом. Но черный юмор нередко побуждал его сочинять вызывающе циничные строки. Помню один текст, который он читал нам, гнусно хихикая. Эти строки пришли ему в голову во время прогулки зимним вечером по Парижу: