Бернар Кирини - Кровожадные сказки

Все шло по плану: Апостолидис с компаньонами покинули стоянку и выехали на ведущую в Турин дорогу. Оставалось дождаться удобного момента. Я ехал за ними пятнадцать километров и на пустынном участке нажал на кнопку.

Взрыв получился мощный и так меня напугал, что я инстинктивно изо всех сил ударил по тормозам. Ехавшая следом машина врезалась мне в зад. В ста метрах впереди в небо поднимался столб дыма. В моей машине вылетели все стекла. В ушах стоял пронзительный свист. Я переусердствовал со взрывчаткой, и машину буквально распылило: от нее ничего не осталось. Кроме Апостолидиса и его спутников взрыв убил еще двоих, в том числе старика с больным сердцем — он до смерти испугался жуткого грохота. Власти пришли к выводу, что взорвался бытовой газ, на место происшествия приехали пожарные и медики. Мне оказали помощь, заклеив порезы.

«Кажется, я просил вас действовать тихо… — Передавая мне гонорар, Полицци выглядел не слишком довольным, потом улыбнулся и добавил: — Но вы так развеселили меня этой бойней, что я решил выдать вам премию в размере пятиста тысяч лир». Больше я к взрывчатке не прикасался.

В другой раз я использовал яд. Один парижский врач попросил меня убить его восемнадцатилетнюю дочь. Доктор объяснил, что она развратная дрянь, позор семьи и он больше не может выносить, что она марает его имя. Увидев фотографии, я изумился: эта девушка с черными как смоль волосами была прекраснейшей из всех красавиц, которых мне доводилось видеть. Я много дней следил за ней и не спал ночами, вспоминая дивное лицо. Я был настолько заворожен, что не мог решиться изуродовать столь совершенное создание. Даже выстрел из револьвера самого мелкого калибра в затылок, туда, где рану прикроют волосы, казался мне кощунством.

Я подобрался к ней на террасе кафе и подлил яд в стакан. Через несколько минут горло и желудок девушки загорелись огнем. Она согнулась от боли и потеряла сознание. Вызвали спасателей, но она умерла в машине «скорой помощи» по дороге в больницу. Яд разъел внутренности бедняжки, но ее кожа осталась белой и чистой, как у фарфоровой куклы.

Мне было девятнадцать, когда я познакомился с Бастианом Пикером. Это был заносчивый и самодовольный молодой человек, всегда одетый с иголочки, со смазливым лицом и буйной шевелюрой, которую он редко причесывал. Годами он недалеко ушел от меня, но мне казался из другого поколения: так воспринимаешь в школе учеников старшего класса, хоть старше они всего на год.

Этот щеголь бросил университет, не доучившись, ради страсти к литературе: при знакомстве он называл себя «начинающим писателем», так представился и мне. Он еще ничего не напечатал, но якобы работал над большим романом, переплетая вымысел с автобиографией, и уверял, что роман этот имеет все шансы стать сенсацией, когда выйдет в свет. Пока же он старательно создавал себе репутацию статьями о чужих книгах и пробивался в бомонд, проводя ночи напролет в артистических кафе и вращаясь в кругах, близких к самым уважаемым на тот момент литераторам.

Надо сказать, ему это удавалось: не было такого литературного вечера, на который бы его не пригласили, выставки, на вернисаже которой он бы не засветился, журналиста, который не называл бы его по имени и не сплетничал с ним о других писателях его возраста, — Бастиан в этом спорте блистал, хотя сам еще никак не проявил себя. Я часто спрашивал его, как, при такой насыщенной светской жизни, он находит время для творчества. Он хвастливо отвечал, что почти никогда не спит и что огромный талант позволяет ему многого добиться, работая мало. «Кто-нибудь другой, проведя час за письменным столом, выжмет из себя полтора десятка строк, которые назавтра еще придется править. А я могу за тот же час написать десять почти безупречных страниц, а то и пару четверостиший для новой поэмы вдобавок».

Правда, однако, оказалась совсем иной: Бастиан, как он сам признался мне однажды вечером в сильном подпитии, написал лишь жалкую горстку черновиков, которые почти сразу комкал и выбрасывал; что же до множества сюжетов, якобы имевшихся у него в загашнике, которые оставалось только занести на бумагу, их попросту не было. Велеречивый Бастиан Пикер был начисто лишен воображения и не мог написать даже короткого рассказа, настолько ему не хватало идей. Его горькие жалобы так тронули меня, что я готов был немедленно предоставить их ему, но воображение не являлось и моей сильной стороной — к тому же я бы его этим обидел.