Бернар Кирини - Кровожадные сказки

«Чье оно?» — спросил я у Дорис. «Птички, которая не несется», — ответила та. Я посмотрел с недоумением и разглядел в глазах женщины тревогу, как будто белая скорлупа, которую я держал в руках, пугала ее до жути. «Объяснитесь», — попросил я и пододвинул ей стул.

«Это случилось в декабре тысяча девятьсот пятидесятого года, — начала она. — Мне было двадцать три года, и я работала в пансионе для молодых девиц недалеко от Невера. Мы, воспитательницы, по две на каждый этаж, имели на своем попечении десять комнат, по четыре пансионерки в каждой. Моей напарницей была старая дева лет сорока, некрасивая, но добрейшей души, по имени Сюзанна.

И вот однажды утром Сюзанна прибежала ко мне в комнату, встревоженная. Мишель заболела, сообщила она, жалуется на боли в животе и, похоже, не в состоянии идти на уроки. Медицинский кабинет в тот день был закрыт, а выехать в город из-за снежных заносов не было возможности. Мы решили пока оставить Мишель в постели и наведываться к ней каждый час.

Мишель пролежала весь день. В обед я принесла ей супу, но она от еды отказалась, а вечером съела только маленький ломтик хлеба и кусочек яблока. Назавтра она снова жаловалась на боль и не могла встать. Мы хотели вызвать врача, но она воспротивилась; потрогав ее лоб, я убедилась, что жара нет, и начала подозревать, что это просто каприз. Когда я велела ей встать, она расплакалась; в конце концов я пригрозила позвать директрису, мадам Шарман (одно имя которой повергало учениц в трепет), и предупредила, что к моему приходу она должна быть умыта и одета: я зайду на следующей перемене, в десять. Как и следовало ожидать, вернувшись, я застала ее по-прежнему в постели. Я вышла из себя и накричала на нее. «Что ж, пеняй на себя, — сказала я. — Я иду за мадам Шарман».

Приход директрисы не возымел никакого действия. Та тотчас вспылила, сорвала одеяло и схватила Мишель за локоть. Та с криком вырвалась и получила увесистую затрещину. На шум прибежала Сюзанна; втроем мы скрутили девушку и стащили ее с кровати. То, что мы увидели, ошеломило нас: белые простыни чудовищно перепачканы, как и ночная рубашка девушки, — все было в крови. А посреди окровавленного белья лежало яйцо, это самое яйцо, в длинных бурых потеках. Мишель сидела на полу и горько плакала, не сводя глаз с дива дивного, которое, очевидно, хотела высидеть, как птица. «Оставьте мне мое дитя!» — всхлипывала она.

Мадам Шарман опомнилась первой и спокойно сказала, что Мишель необходимо отослать домой, «эту штуку» уничтожить и постараться, чтобы об этой истории никто не прознал. Приказав нам с Сюзанной заняться этим немедленно, она нетвердым шагом покинула комнату и ушла в свой кабинет.

Мы с Сюзанной собрали испачканные простыни, запихали их в мусорный мешок и выбросили на помойку. Затем отвели Мишель в душ, а пока она мылась, позвонили ее родителям и попросили приехать за дочерью. На их расспросы мы просто ответили, что у девушки грипп. После этого директриса по очереди вызвала к себе в кабинет соседок Мишель по комнате. Покидала ли она пансион, ходила ли в окрестные леса, замечали ли они за ней что-нибудь необычное? Три допроса дали разные результаты. Первая девушка, Мари, утверждала, что Мишель никуда не выходила из пансиона и что боли у нее начались позавчера ночью; вторая, Рене, сообщила, что Мишель отлучалась третьего дня после уроков и отсутствовала до ужина, а когда вернулась, прижимала свернутые полы пальто к животу, словно что-то там прятала. Третья же, Клотильда, заявила, что поссорилась с Мишель на прошлой неделе и с тех пор ее бойкотировала.

Мадам Шарман отпустила их и призадумалась. Ее мучило любопытство, но еще больше она страшилась скандала: происшествие не должно было повредить репутации пансиона. Она спросила нас, что мы сделали со штукой , словно боясь даже произнести «яйцо». Я сказала, что мы с Сюзанной спрятали его в чулане рядом с моей комнатой. Мадам Шарман велела нам избавиться от него как можно быстрее любым способом и никогда больше не говорить об этой истории».

Тут я перебил Дорис: «Значит, вы ее не послушались, ведь яйцо цело, а вы рассказываете об этом мне».

«Но это еще не конец», — ответила она.

«Сюзанна хотела уничтожить яйцо немедленно: для нее оно было предметом противоестественным и непотребным, который никто не должен видеть. Однако ни она, ни я никак не могли перейти от слов к делу: не знаю почему, у нас не поднималась рука его разбить. Через пару дней это стало у нас чем-то вроде табу: мы знали, что должны это сделать, но не хотели об этом даже говорить. Сюзанна, видно, боялась не меньше меня. Я подумывала сделать дело сама, без нее, но не смогла себя заставить.