Бернар Кирини - Кровожадные сказки

Между концом тридцатых и серединой пятидесятых годов мой отец работал на британские секретные службы. Какими хитрыми путями он попал в мир разведки, так и осталось для меня тайной. Отец был очень сдержан в разговорах о том времени и пропускал мимо ушей наши с братом вопросы. Я и сегодня с трудом представляю его двойным агентом. Мне часто хотелось поверить, что отец все это придумал, но, когда я осмеливался потребовать доказательств, он пожимал плечами: «Не веришь — тем хуже для тебя». Как бы то ни было, доказать обман я не могу, а все сомнения, как известно, трактуются в пользу обвиняемого, так что…

Итак, во время войны папа исполнял поручения ее величества — доставлял в разные страны секретные документы. В 1942-м он и его соратник Гордон Кларк (я знал его только под этим именем, хотя весьма вероятно, что его звали совсем иначе) отправились в Белоруссию. На обратном пути самолет потерпел аварию, пилот посадил машину на поле и в довершение всех бед тут же умер от сердечного приступа. Полетный план был очень сложным, так что Гордон с отцом не знали, оказались они в Польше, на Украине, в Румынии или Венгрии. Но именно там они, по всей вероятности, и обнаружили цвек.

Текст, который будет предложен вашему вниманию, взят из книги воспоминаний; мой отец начал писать, выйдя в отставку, но так и не закончил. Он заявил, что сожжет рукопись, мы с братом протестовали, но отец был непреклонен. Впрочем, книгу он огню не предал, и мы нашли в его столе две тетради с фрагментами мемуаров. Должен сказать, что во многих отношениях опирающиеся на подлинные факты воспоминания сильно беллетризованы: папа начал писать роман на основе событий своей жизни и, естественно, сделал главным героем себя. Что сказать об эпизоде с цвеком? Я склонен считать его правдой. Папа вряд ли стал бы придумывать подобную историю, да у него и фантазии бы не хватило. И все-таки я призываю читателей отнестись к его рассказу с толикой скепсиса и помнить, что экс-шпиону, вообразившему себя романистом, не всегда стоит верить на слово.

( Примечание касательно расположения текста . Я воспроизвожу здесь лишь те страницы из второй тетради, где описан случившийся сразу после аварии эпизод с цвеком. Я исправил некоторые синтаксические ошибки, сверил написание имен собственных и убрал лишние знаки препинания, которые так любил мой отец.)

Местность вокруг выглядела не слишком обжитой. Я при аварии не пострадал, Гордон же слегка повредил ногу. Мы похоронили пилота, собрали вещи, определили на глаз направление на север и отправились в путь, оставив за спиной обгоревшие обломки «Бристоля».

Мы шли по петлявшей между унылыми полями грязной дороге. Я возглавлял наш маленький отряд, Гордон ковылял следом. Мы шли и шли, почти утратив надежду встретить крестьян, огородивших эти бесконечные поля.

Наступила ночь, и мы решили разбить лагерь и заночевать. Гордон расчистил лужайку и собрал хворост, я разжег огонь, мы поели, вслушиваясь в окрестности, а потом завернулись в спальные мешки и уснули, подложив под головы рюкзаки.

Наутро мы снова пустились в путь, с тоскливой тревогой спрашивая себя, приведет нас куда-нибудь эта бесконечная тропа или нет. Ветер хлестал нас по щекам, с неба лило, еда закончилась. Нами овладело уныние. Одно было хорошо — рана Гордона затягивалась, он почти не хромал, и я начал подозревать, что накануне этот лентяй притворялся, дабы я сбавил шаг.

Много часов спустя мы наконец встретили крестьянина с осликом, на котором сидел ребенок. Вид этот человек имел отталкивающий. Лицо его было покрыто шрамами, жесткие как солома волосы торчали во все стороны. Тощий мальчонка взирал на нас с полным безразличием, зато наши кожаные ботинки очень его заинтересовали. Излишне будет говорить о том, как ужасно выглядело несчастное четвероногое. Черная жирная земля под ногами казалась плодородной, но война пометила эти места страшной печатью разрухи.

Мы поздоровались, но ответа не дождались. Крестьянин часто моргал, и я было подумал, что он слабоумный. Выдержав долгую напряженную паузу, он пробормотал несколько слов, продемонстрировав нам во всей своей красе гнилые зубы-пеньки. Говоривший на тридцати языках Гордон, похоже, понял и ответил, с трудом подбирая слова, и мы узнали, что дорога упирается в деревню. Гордон поблагодарил мужичка, тот улыбнулся, и мы расстались: он продолжил свой путь на юг, мы — на север. Я спросил, на каком языке говорил абориген, на что Гордон дал более чем уклончивый ответ.