Бернар Кирини - Кровожадные сказки

— Я толком не разобрался, — буркнул он, так что мы остались в неведении насчет того, в какой стране оказались.

День уже клонился к закату, когда с вершины холма мы наконец увидели деревню. Сил у нас почти не осталось, мы пытались собирать ягоды и коренья, но вкус у них оказался на редкость отвратительным, и сгодиться в еду они могли только в самом крайнем случае. Над трубами поднимался серый дым, навевавший мысли о тепле очага. Мы почти бегом скатились со склона, надеясь найти в селении хоть какую-нибудь захудалую харчевню. В носке у меня были припрятаны несколько долларов, и я не сомневался, что местные жители с радостью примут их в оплату за еду.

На улице нам попался всего один человек, и Гордон на давешнем тарабарском наречии поинтересовался, где найти стол и кров. Тот указал на строение в конце улицы, куда мы немедленно и направились. Большинство магазинчиков уже не работали, дома поражали ветхостью и обшарпанностью.

Выцветшая вывеска раскачивалась на ветру, скрипя проржавевшими крюками. Доморощенный художник нарисовал на ней кровать, очаг и котелок. Сквозь грязные стекла пробивался слабый свет. Мы с Гордоном тоскливо переглянулись, и я толкнул дверь. Глухо звякнул колокольчик. Пятеро сидевших за столами посетителей молча одарили нас не слишком приветливыми взглядами. За стойкой стоял высокий здоровяк в клеенчатом фартуке, надетом отчего-то прямо на голое тело. Откашлявшись, Гордон поинтересовался, можем ли мы поужинать и заночевать. Поняли его не сразу, но в конце концов трактирщик кивнул. Служанка забрала у нас насквозь промокшие плащи, усадила у очага, в котором горел жаркий огонь, заставила выпить по рюмке водки, а потом отвела на второй этаж, в комнату с одной, правда широкой, кроватью (нам с Гордоном предстояло спать вместе, что не слишком меня радовало: он ворочался и то и дело касался моих ног ледяными ступнями) и ванной, отгороженной простыней. Мы сказали, что хотим сначала помыться, а уж потом ужинать, и она нас оставила. Мы немного поспорили, кто первым насладится горячим душем, и Гордон — как всегда! — победил.

В дверь постучали, и на пороге появились запыхавшаяся служанка (она была женщиной в теле) и приземистый молодой человек в кепке. Он поспешно сдернул ее с головы и представился, протягивая руку:

— Миколай…

— Эдвард, — сказал я, отвечая на рукопожатие.

Миколай на вполне сносном английском объяснил, что вечером в трактире будет небольшой праздник, и пригласил нас поучаствовать. В этот самый момент из-за простыни появился совершенно голый Гордон, и служанка разулыбалась: ее явно впечатлило «мужское достоинство» моего друга. Мы согласились, радостно похлопав в ладоши, и они убежали, громко топая по ступеням лестницы.

Я вымылся, мы с Гордоном выкурили по трубке (потому что оба были заядлыми курильщиками и хранили запас табака в герметично закрытой жестяной коробке) и спустились вниз: не терпелось узнать, что за угощение нам приготовили.

Трактир постепенно заполнялся, праздник явно готовился знатный. Люди сушили у огня волосы. Трактирщик усадил нас за стол в нише, принес две тарелки с вареным мясом и картофельным пюре, и мы как два оголодавших свирепых пса накинулись на еду, от которой исходил восхитительный, пьянящий аромат. Несколько минут прошли в полном молчании, потом я поинтересовался у Гордона, что мы едим — свинину или баранину. Он ответил, что понятия не имеет, да это и не важно. Появился хозяин и поставил на стол две кружки темного горького пива.

Народу в зале становилось все больше, за соседний стол сели два брата-близнеца, совершенно одинаково подносившие ко рту стопки и утиравшие нос рукавом. Мне вдруг стало жарко, и я снял свитер. На праздник собрались в основном мужчины, но были и женщины — полные, румяные, пышногрудые. Глядя на них, трудно было поверить, что вокруг идет война и население бедствует.

К нам подсел Миколай — он решил угостить нас пивом и поболтать. По-английски этот парень говорил кое-как, но мы узнали, что родился он в цирке, от отца-акробата и матери-укротительницы (я подумал, что обратное было бы куда естественней, но промолчал). Сам Миколай был жонглером, а на манеж впервые вышел в три года. В детстве он исколесил всю Европу, жил в Лондоне и Ливерпуле, где и выучился болтать на нашем языке. «Еще я понимаю немецкий, французский, фламандский и греческий», — скромно добавил он. Захмелев от нескольких кружек пива, Миколай принялся распевать выученные в детстве английские считалки, причем каждый раз ему удавалось вспомнить только первый куплет. Потом он решил показать, как хорошо жонглирует, и нацелился на стоявшие на краю стола пустые стопки, но мы его отговорили. Появившийся у стола хозяин поинтересовался, хорошо ли мы поели и не хотим ли добавки, и мы изобразили полное удовлетворение, похлопав себя по животам. Он забрал тарелки и ушел, бросив несколько слов Миколаю. Тот перевел нам эту лаконичную фразу: «Теперь будем праздновать».