Стен Надольный - Открытие медлительности

На кормовой палубе стоял один только лейтенант Ротерхэм. Вэлфорд с командой перекочевали на корабль противника.

Тут Джон заметил, как из-под разорванного брамселя вылетела треуголка; подхваченная ветром, она упала в море. Потом неожиданно показалась нога. Это было короткое, еле заметное движение, нога болталась, потому что теперь ей не нужно было искать опоры.

— Смотрите, там! — закричал один из ирландцев.

Вражеский стрелок сорвался с мачты, головою

вниз. Казалось, что падать хочет только голова, а тело всего лишь следует за нею, отчаянно цепляясь на ходу за все, что попадется, пока оно не очутилось в море.

— Достало! — воскликнул ирландец.

— Я достал, — поправил его Джон.

На «Беллерофоне» насчитали только на кормовой палубе восемьдесят человек убитыми или почти убитыми, некоторые были так тяжело ранены, что никто не сомневался — долго они не протянут. Оставшиеся в живых были слишком измученны, чтобы радоваться победе. На обоих кораблях не слышно было почти ни звука. Смердело.

Симмондс умер. Теперь он знал все.

— В одном ты, наверное, прав, — прохрипел Вэлфорд. — Мертвые смотрят на это иначе.

Только он один и пытался привести себя разговорами в чувство. Дел теперь было невпроворот, а еще ведь нужно расшифровывать сигналы. Адмирал Нельсон погиб. Командование взял на себя Коллингвуд. Вэлфорд вместе с пятым лейтенантом и пленной командой перешел на французский корабль «Орел», Генри Уокер — на «Монарха», испанский корабль, на котором служили в основном ирландцы.

Налетел шторм и пошел неистовствовать, пуще, чем тогда, в Бискайском заливе, когда Джону было четырнадцать лет. Буря потопила немало пушек, но гораздо больше — кораблей, главным образом трофейных. Море сказало свое веское слово, и теперь пришлось заделывать течи, латать стеньгу и откачивать воду до полного изнеможения. Всю ночь они воевали со стихией, пытаясь отойти подальше от опасного побережья.

Под утро ветер немного улегся. Джон отправился вниз, на орлопдек, и уселся среди раненых. Ему было все безразлично. Он слишком устал, чтобы думать или плакать, даже спать он и то не мог. Разные картины вставали перед его внутренним взором, проходя неспешной чередой, и возникали лица тех людей, к которым он напрасно привыкал, — Мокридж, Симмондс, Кук, Оувертон, чернокожий матрос, сюда же затесался почему-то французский стрелок и, что уже совсем неожиданно, Нельсон. Какая расточительность! «Защищать честь человечества до последнего!» А он сам? Что делал он? Об этом надо было еще подумать. Одна из женщин заметила, что он сидит, закрыв лицо руками, и решила, будто он плачет.

— Эй-эй! Гляди веселей!

Джон отнял руки от лица и сказал:

— Я не могу больше их всех запоминать. Они все слишком быстро исчезают.

— К этому привыкаешь, — ответила женщина. — Есть вещи и похуже, которых ты еще не знаешь, даже к ним и то привыкнуть можно. На, выпей!

Женщины, с их неистребимой домовитостью, придавали войне нечто обыденное, чего она совершенно не заслуживала. Эта женщина была из породы белокожих, веснушчатых. Она считалась подругой казначея, который теперь погиб. Уже через несколько часов Джон толком не знал, целовал он ее или нет. Может быть, он даже спал с ней, а может быть, все это было фантазией, видением в духе теории ирландского епископа. Солнца, во всяком случае, не было и ощущения настоящего тоже.

Обязанности свои Джон выполнял пока еще без сбоев.

— Я могу работать тридцать шесть часов подряд без сна, — сказал он, чтобы хоть за что-то зацепиться, ибо победа над французами ничего ему не давала. Он сам, однако, понимал, что количество часов ничего не говорило о пережитом отрезке времени. К тому же он не был уверен в том, что можно назвать работой отстрел людей. Со стоявшего вдалеке «Эвриакуса», нового флагманского корабля Коллингвуда, поступил сигнал. Шхуна «Пикль» отправлялась в Лондон, чтобы доставить весть о победе. Джон представил себе на мгновение командира Лапенотье, длинноносого говоруна, которому не суждено будет в Лондоне показать свое красноречие, ибо окажется довольно и трех слов, чтобы заставить всех повскакивать с мест: «Победа под Трафальгаром!»

«Беллерофон» встал на якорь в Спитхеде, недалеко от Портсмута. С берега на них смотрел, переливаясь разноцветием флагов, замок, а справа, если глядеть в хорошую трубу, можно было различить плавучую тюрьму, скопление прогнивших, списанных военных кораблей, которые теперь отдали французским пленным. Старинные гиганты, выкрашенные в серый цвет, без мачт, с прилаженными островерхими крышами и множеством труб, они превратились в жалкие дома-развалюхи, которые нелепо торчали из воды. Корабль без мачт — уж не корабль.