Стен Надольный - Открытие медлительности

— Опять, наверное, этот, на фок-мачте! Уже слышу по звуку! — воскликнул Симмондс.

Теперь и в самом деле можно было различить отдельные выстрелы, палили уже не так часто.

— Если мы его не подстрелим, он нас всех тут угробит!

Получалось, что один-единственный человек может представлять угрозу для всех, человек с ружьем и широко раскрытым зорким глазом в запутанном переплетении канатов. Тот, кто попытается его убить, тот станет следующим.

Чернокожий перестал дышать, сердце больше не билось. Они оставили его лежать, а сами повернули обратно.

— Пусти, я пойду первым! Я быстрее! — сказал Симмондс. Он помчался по лестнице вверх, но тут вдруг подпрыгнул, шарахнулся в одну сторону, потом в другую, как перепуганный зверь, сделал шаг, пытаясь попасть на последнюю ступеньку, оступился и полетел кубарем вниз, к ногам Джона.

Теперь дыра зияла на шее у Симмондса.

Похоже, француз держит выход под постоянным прицелом. А может быть, их там наверху даже двое, один заряжает, другой стреляет. Джон поднял Симмондса на руки и понес вниз.

— Слишком много чести! — прошептал юный вояка.

С чего это он вдруг стал говорить такие вещи?! Он еще слишком молод, чтобы отпускать подобные шутки. Или, быть может, он уже повзрослел? Джон на какое-то мгновение вспомнил ирландского епископа и его теорию. Но теория подвела.

Из груди раненого вырвался хрип, протяжный жалобный звук. Только что, перед самым их носом, пулей раздробило перила: они разъехались и теперь преграждали путь. Руки были заняты, и потому пришлось использовать тело Симмондса в качестве толкача, чтобы вернуть перила на место и пройти. «Не могу же я все время всех таскать, — подумал он. — Я больше никого не понесу вниз, я останусь наверху». В перевязочной Симмондс как будто еще был жив. Кук уже умер. Джона охватила клокочущая, давящая ярость. Он попытался совладать с собою, решив перебрать в уме цвета последних сигналов: «Четыре, двадцать один, девятнадцать, двадцать пять». Весьма полезное занятие — тренировать самые простые вещи, невзирая ни на какие обстоятельства.

Доктор Орм советовал ему прислушиваться к собственному внутреннему голосу, а не к другим. Но что ему делать с собственным страхом? Джон стоял, опустив руки, и думал. «Я выгляжу дубиной стоеросовой, — подумал он. — Или даже трусом. И правильно они надо мной все смеются!» Он больше так не мог, он не мог больше стоять и смотреть. Симмондс издал стон и умер. Джон попытался направить свой застывший взгляд мимо него. Но ничего не получилось.

Он должен это сделать, он должен подняться наверх! Напрасно он мечтал о том, чтобы остаться в стороне! От нерешительности не осталось и следа. Голова была готова к действию, только вот тело теперь надумало сопротивляться. Ноги как ватные, язык прилип к гортани, подбородок и руки дрожат, сильнее, чем прежде. Джон призвал на помощь голову, чтобы совладать с телом. Посмотрим, насколько этого хватит. Первое ружье он зарядил еще внизу. При этом его вырвало, и все попало на ружье. Пришлось вытирать. Он поднялся на среднюю палубу. Там он нашел еще одно ружье, уже заряженное. Третье зарядил стонущий солдат и сунул ему в руки, когда он уже стоял почти на самой верхней ступеньке. Теперь у Джона было три ружья. Он знал, что не сможет сделать ни единого выстрела, пока не уймется дрожь и не уляжется ярость. Разлаженность внутри портила все дело, нужно забыть о гневе, перечеркнуть страх, задвинуть дурноту, но только со всем с этим ни в коем случае нельзя торопиться. Какой прок от того, что он возьмет на себя всю вину, а потом промахнется! Он высунул первое ружье наружу, держа его над головой на вытянутых руках, и постарался направить его на фор-марсель французского корабля. Он знал наизусть все расстояния и углы. Справа от него, в стенке прохода, неожиданно образовалась светлая выемка. Он хорошо расслышал звук выстрела и свист срикошетившей пули. Благодаря этому он смог еще точнее вычислить необходимый угол и, сообразуясь с этим, внести поправку в направление.

— Да стреляй же ты, наконец! — крикнул кто-то у него за спиной.

Но у Джона Франклина, умевшего часами держать веревку в высоко поднятой руке, было время и на то, чтобы как следует прицелиться. Он хотел выстрелить только тогда, когда пуля наверняка дойдет до намеченной цели. Он ждал. Еще раз соединил все в одну простую ясную картину — угол, предполагаемая высота, преодоленные сомнения, лучшее будущее. Потом выстрелил. Отбросил ружье, схватил второе, выставил наружу, снова выстрелил, взял третье и потопал по лестнице наверх. Жив? Канаты еще больше спутались, разодранный в клочья французский брамсель мешал разглядеть место дислокации противника. Джон, теперь уже не скрываясь, выстрелил еще раз по фор-марселю. Ничто не шелохнулось там.