Стен Надольный - Открытие медлительности

Зима прошла. Мучения кончились, прощай, Брест! Появился новый капитан, Джеймс Кук, лысый стройный господин с ямочкой на подбородке. Он выглядел почти таким же благородным джентльменом, как

Бернеби, и много улыбался. Кук был человеком Нельсона до мозга костей и умел поднимать боевой дух. Правда, Нельсон был пока далеко, преследовал часть французского флота. Но Кук старался так, будто адмирал уже лично присутствовал тут, на преобразившемся корабле. В своих речах Кук говорил о смерти, славе, долге, и говорил как друг. Он всякого внимательно выслушивал, но по нему не видно было, какой отклик находят у него твои слова. Быть может, он только делал вид, что слушает внимательно, и все же создавалось впечатление, будто он ценит каждого человека в высоком смысле слова. Казалось, настала эра свободы и добра: Бэнт больше не брюзжал, Вэлфорд старался всем помочь и приободрить, каждый пытался стать лучше. И чтобы свершиться этим переменам, хватило одних только слов капитана! Лишь на Джона они как-то не действовали, как он ни прислушивался к себе.

— Пока я ничего такого не испытываю!

Особенно его смущало слово «слава». Что это такое, слава? Желание показать с себя с лучшей стороны. Но как определить в бою, кто показал себя с лучшей стороны? С точностью сказать такое невозможно. Да и вообще, смерть путала все карты и перечеркивала любые надежные доказательства. В голове у Джона сложилась настоящая речь. Он произнес ее, не размыкая губ. Со славой он довольно скоро разобрался. А вот с «честью» оказалось сложнее. Язык, еще недавно бойко проговаривавший фразы, замер, и Джон задумался. Честь, несомненно, существовала. Вот только, что она такое, нужно было еще как следует изучить.

«Беллерофон» направился в сторону Картахены, к берегам Испании. Фигуру на носу заново покрасили. Прибыл и Нельсон. Мягкий, энергичный, он тоже оказался мастер улыбаться. Когда он выступал перед командой «Беллерофона», то говорил почти что шепотом, словно просил их о каком-то одолжении.

Казалось, он был сама любовь — любовь к славе и людям его сорта. И скоро уже не осталось на корабле никого, кто не хотел бы стать человеком того же сорта.

— Меня это нисколько не волнует, — сказал Джон.

Этот Нельсон был, похоже, уверен в том, что все

будут как один делать то, за что он их любит, и они делали это. Он любил безумцев, и теперь, казалось, все были одержимы одним только заветным желанием — отдаться безумству во имя Англии. Нежданно - негаданно вчерашние невольники, насильно завербованные матросы и изнуренные муштрой солдаты, все как один, возгорелись жаждой подвига. Они прониклись чувством собственной необыкновенной значимости и полагали, будто они — соль земли, лучшие из лучших. Теперь осталось только продемонстрировать это миру. Честь обязывала всякого делать то, за что он уже получил похвалу. Выходило, что честь — это своего рода доказательство, которое можно предъявить несколько позже.

— С какою силой нужно тыкать в человека саблей, чтобы проткнуть его? А если сабля попадет в ребро? А у сердца тонкая оболочка или толстая?

Такие вопросы занимали четырнадцатилетнего Симмондса.

— Главное, захотеть, тогда все получится играючи! — поучал его шестнадцатилетний Уокер.

Все чувствовали в себе прилив сил и мечтали поскорее столкнуться с ужасом и смертью, чтобы посмотреть, насколько они сумеют совладать с подобной ситуацией и хватит ли им на это внутренней уверенности и куража. Всякий, кто не испытал пока еще такого, хотел ощутить на собственной шкуре, как это бывает. Новички, они все приходят и приходят. Джон казался сам себе стариком. Он внимательно наблюдал за маленьким Симмондсом, потому что ему очень хотелось уловить, с какой скоростью у него растет патриотическое настроение, и понять, когда оно у него сильнее, утром или вечером, и откуда оно берется — изнутри или все-таки извне.

Французские и испанские корабли пока еще стояли недалеко от Кадиса под надежной защитой береговой батареи. Вот туда-то и устремился «Беллерофон», там сходился весь английский флот.

Однажды вечером, сидя в кают-компании, Джон сказал:

— 330 оборотов в минуту, с такими показателями я к бою непригоден!

Слушать такое никому не нравилось.

— Ты ж не пустышник какой! — сказал Вэлфорд. — Просто нет в тебе, Франклин, огня, страсти нет!

Что такое пустышник, Джон знал очень хорошо, потому что он знал все, что имеет отношение к кораблю: пустышниками называли муляжи, которые приделывали к лафету в тех случаях, когда пушки снимали для ремонта или отправляли на берег. Пустышником он быть не хотел. Теперь он старался вдвойне. Его опять назначили сигнальщиком. Он знал назубок все правила, знал, какие бывают ошибки и как их исправить. Он исполнял свои обязанности так, чтобы никому не пришло в голову упрекнуть его в отсутствующей страсти.