Стен Надольный - Открытие медлительности

Джон поднялся.

— Медленный? Это только так кажется. Самый быстрый бегун на свете не может его догнать, и к тому же он видит на много миль вдаль.

На том Джон и ушел. Это было его прощание с Портсмутом.

Он бесконечно устал. У него не было ощущения, что с ним все кончено, но ему казалось, что все каким-то, пока еще неведомым ему, образом исчерпалось, хотя и продолжало двигаться дальше. Он больше не мог плакать, как ребенок, уже хотя бы потому, что перестал верить в то, будто слезами можно изменить что-то в этом мире. Теперь в нем поселилась где-то в глубине нескончаемая скорбь, сокровенная, всепоглощающая. Она разлилась внутри, притаилась в укромной тиши, и, хотя было ей имя Мэри Роуз, она касалась и всего остального. Погибать Джон не хотел: он снова занял выжидательную позицию. Он старательно избегал вспоминать о том, что собирался развивать свою способность отрешаться от тех событий, которые он не мог принять или одобрить. Теперь он ничего не отвергал. В награду его произвели в лейтенанты. А это немало.

На целых десять лет право принимать важнейшее решение — решение о том, как распорядиться собственной жизнью, — было передано морскому сундуку. Срок, как оказалось, пожалуй, даже слишком большой.

Рядом с развалившимся на части лафетом, ушедшим наполовину в мох, шевельнулся человек. Он поднял голову, подвигал пальцами, руками, одним плечом, потом другим. Он начал ощупывать собственное тело. На лбу обнаружилась кровоточащая рана, на затылке — еще одна. Ребра и плечи болели, и сильно. Ног он не чувствовал.

Какое-то время он сидел и смотрел на свои сапоги, смотрел и не мог понять, отчего они никак не отзываются. Потом он уцепился за остатки пушки и подтянулся, чтобы оглядеться.

Совсем рядом лежал в грязном месиве перепаханного сапогами болота мертвый англичанин, в двух шагах от него — американец, чуть дальше — еще один англичанин, все с искаженными от напряжения или ярости лицами, американец сжимал еще в руках саблю.

Обезноженный решил, что нужно, пожалуй, попытаться доползти до небольшого возвышения. Так его скорее кто-нибудь заметит. Но чахлая трава вырывалась с корнем, за нее не подержишься. Он глубоко вздохнул и посмотрел на небо. Над небольшими круглыми облаками, которые, видимо, образовались от взрывов пороха, прорисовались четкие контуры серых туч. За ними угадывалось солнце.

С разных сторон до него доносились стоны тех, кто еще оставался в живых. На его оклик никто не ответил. Земля вокруг него была вся превращена в кашу сапогами нападавших англичан, которые теперь лежали тут, и тех американцев, что пытались защищаться.

В нескольких милях отсюда, судя по грохоту, еще продолжался бой. Покалеченный стал рыть руками ямки, чтобы попытаться потом, цепляясь за них, заползти на холм. Использовать в качестве подпорок трупы не имело никакого смысла, это он понял довольно скоро. Они тут же съезжали вниз, и увечный вместе с ними. Холодно как, и будет, наверное, еще холоднее. Как-никак, середина января, да еще крови сколько потеряно. Совсем рядом что-то горело, густой черный дым не давал толком дышать.

Вдалеке показался человек, он шел, слегка наклонясь вперед. На какое-то мгновение показалось, что он в белых одеждах. Движения у него были неловкими, он двигался будто на ощупь, спотыкаясь то об остатки разбитых орудий, то о тела, на одного раненого он даже наступил, попав ногою ему прямо в грудь.

Теперь был слышен его голос.

— Я слепой! — кричал он. — Я слепой! Есть тут кто-нибудь?

— Сюда! Идите сюда! — позвал его калека.

Прошло немало времени, пока слепой добрался до

него. У него был улыбающийся рот и странное лицо, словно распавшееся на две половины — одна обыкновенная, другая красная, как будто нарисованная.

Он спросил:

— Ты можешь вывести меня отсюда?

— Я плохо передвигаюсь. Ноги. Но я по крайней мере вижу.

— Тогда я понесу тебя. Скажи только, в каком направлении идти.

— Слишком много мне чести, — ответил калека.

Слепой взвалил его себе на спину.

— Два румба влево! Еще! Прямо по курсу! Так держать!

Новый способ передвижения еще надо было толком освоить. Сначала они вместе упали и скатились вниз по холму, на который с таким трудом сумел взобраться калека, потратив на это целый час. Теперь они лежали оба у его подножия.

— Там какой-то кол торчал, его-то я и не заметил.

Рот слепого разъехался в улыбке, которой хватило только на одну половину лица.