Бернар Клавель - В чужом доме

Жюльен выпрямился, с усилием проглотил слюну и брякнул:

— Ну и что?

Молодая женщина нахмурила брови.

— А то, что ты негодник. Нехорошо подглядывать в форточки. Кстати, как тебе удалось туда взобраться?

Почти не думая, Жюльен объяснил:

— Там стояла приставная лестница, я и влез на нее.

— А чего тебя туда понесло?

— Я пришел узнать, подтвердит ли ваш хозяин заказ на рогалики. И тут мне пришло в голову поподробнее рассмотреть ваш отель.

Не говоря ни слова, она быстро взглянула на него и спросила:

— А с тобой никого не было?

— Никого.

— Ну и ты, конечно, поспешил рассказать о том, что видел, всем своим приятелям.

— Нет, я никому ничего не говорил.

Теперь Жюльен больше не дрожал. Он чувствовал себя, как во время состязания в боксе, когда предстояла схватка с равным по силе противником.

— Честное слово? — спросила она.

— Честное слово.

— Ладно, я вижу, ты малый умный. Но пообещай, что не проболтаешься.

Она сунула руку в карман белого фартука и вытащила оттуда сложенную вчетверо кредитку.

— Возьми, — сказала она. — Я на тебя рассчитываю.

Жюльен ни секунды не колебался. Он отступил на шаг и улыбнулся.

— Нет, вы, верно, шутите, — сказал он.

Молодая женщина подошла ближе. На лбу у нее вновь залегли морщинки, во взгляде появилась тревога.

— Понимаешь, для меня это очень серьезно, — начала она. — Если хозяин что-нибудь услышит, он выставит меня за дверь. А я вовсе не хочу лишаться этого места.

— Я ничего не скажу. Я не подлец. Но денег ваших мне не нужно.

— Ты даешь мне слово?

Он выждал несколько мгновений. Молодая женщина приблизила лицо к его лицу. Они были примерно одного роста. Никогда еще он не видал ее так близко. Она была красива. И казалась очень несчастной. Губы ее приоткрылись, она будто собиралась что-то сказать. Жюльен шагнул вперед, положил ладонь на ее голую руку и шепнул:

— Даю слово… Но мне бы хотелось еще раз встретиться с тобой… Сегодня вечером. Можно сегодня вечером?

С лица молодой женщины исчезло напряженное выражение. Она улыбнулась. И слегка пожала руку Жюльена.

— Я освобождаюсь в половине двенадцатого. Сможешь выйти из дому в это время?

— Как-нибудь устроюсь, — сказал он.

— Приходи к ограде бульвара между половиной и без четверти двенадцать… Но не забудь… Ты мне клятвенно обещал.

Жюльен кивнул. Потом подошел к ней и попытался ее обнять; она увернулась и воскликнула:

— Нет-нет, не здесь, ты с ума сошел!

Она быстро направилась к двери, взялась за ручку и, перед тем как выйти, со смехом сказала:

— Ну, ты, надо признаться, не теряешься!

Как только она вышла, Жюльен почувствовал, что сердце его вот-вот разорвется. Он испытывал одновременно безумную радость и сильное утомление, как после долгого и трудного поединка.

Несколько минут он стоял не двигаясь, затем глубоко вздохнул, пересчитал рогалики, лежавшие на подносе, и принялся выкладывать те, что еще оставались в корзине.

Оба ученика и Эдуар легли спать сразу же после закрытия магазина: была пятница, а по субботам работать начинали в четыре утра. Для Жюльена прошедший день был трудным, и тянулся он бесконечно. Раз двадцать хозяин принимался орать, обвиняя мальчика в том, будто он думает о чем угодно, только не о деле. Даже мастер несколько раз прикрикнул на Жюльена.

Теперь мальчик старался не шевелиться в постели. Напрягши слух, он ловил малейший шум. Вскоре Эдуар захрапел. Морис сперва ворочался, видно, не мог уснуть. Но вот он стал дышать ровно, слегка присвистывая. Клодина и хозяева уже поднялись наверх, внизу не раздавалось ни звука. Во дворе дрались и отчаянно мяукали коты. Все окна были закрыты. Наконец Жюльен услышал, как часы на соседней колокольне пробили одиннадцать. Немного спустя донесся чуть более высокий звук колокола из женского монастыря. Мальчик заставил себя сосчитать до ста. Потом бесшумно поднялся, натянул одежду, надел парусиновые туфли на веревочной подошве и направился к окну. Сделав шаг, он замирал, прислушивался, снова делал шаг и опять замирал. Несколько секунд он, не двигаясь, сидел на подоконнике, затем осторожно выбрался на узкую цинковую крышу. Ночь была очень темная, беззвездная. Свет, еще горевший в нескольких окнах, сюда не доходил. Мальчик ощупью полз по крыше и спускался по стенам: здесь ему был знаком каждый выступ, каждая выемка, каждый камень.

Улица Дюсийе была пустынна. Он направился прямо к откосу бульвара. Старая проститутка еще стояла под фонарем. Увидя его, она помахала рукой и позвала: