Мануэла Гретковская - Полька

— Я кладу возле телефона. — Петр оставляет бумажку.

— Может, меня пошлют в Кируну? Уж на полюсе наверняка никто не размножается…

— Роды — не инфаркт. Думаешь, если тебя выгонят из больницы, ты немедленно помрешь прямо на тротуаре? — Он пытается остановить мою истерику.

Современные роды. Никаких школ для будущих матерей — всякое там дыхание, пыхтение и расслабление. Я буду занята исключительно тем, что начну грязно домогаться внимания переполненных больниц.

24 февраля

Приехала шведская фотогруппа — снимать для журнала «Твуй стыль» наше «домашнее уединение». Фотограф занят исключительно проблемами освещения, хотя студия велела ему «проникнуть в психологию человеческих отношений». Почему-то самым важным в «психологии» ему кажется положение рук. А отнюдь не выражение лица или композиция.

— Руки! Обхвати себя, сожми в объятиях, — командует он, запечатлевая мой ужас. Нахал. Ему кажется, что это признак суперпрофессионализма.

Парень не в состоянии запомнить, как зовут Петра. Называет его Петролем. Сам похож на смуглого сына Магриба. Спрашиваю, где он так загорел. Нигде. У него от природы оливковая кожа и черные волосы. Родители — выцветшие блондины. Странно? Он задумывается. Перестает молоть языком — впервые с того момента, как переступил порог. Что-то выбило его из привычного ритма. В спальне замечает фотографию Петра с белым пасторским воротничком.

— Ты священник? — спрашивает юноша с уважением, ожидая духовных откровений.

— Нет… для композиции требовался белый квадрат под подбородком, — признается Петушок.

Постепенно безумие охватывает весь наш домик.

— Имеете колбаса? — Ассистент фотографа, наполовину швед, наполовину поляк, говорит по-польски с американским акцентом. Три последних года провел в Штатах, в фотошколе. Он молод и полон добрых намерений.

— Это только на «Полароиде» так выглядит, на окончательных снимках будет лучше, — шепчет он, увидев на моем лице отчаяние.

Лучше не будет. Стеклянные глаза фотографа взирают на меня не более взволнованно, чем на неодушевленный чайник. Гримерша с таким же успехом могла бы заниматься украшением стен. Стилистка изображает мебель — принесла тряпки и вышла на террасу покурить и «насладиться деревенской атмосферой».

Фотограф щелкает аппаратом, ассистент едва успевает подавать ему новые пленки. Нет времени стереть пот со лба. Так, пожалуй, и заржаветь недолго. Мыло и тоники смыли с его лица кошмар прыщей. Угри уступили под натиском косметики последнего поколения. Однако гладкое лицо подростка не терпит пустоты (умственной). Его обсыпали бесформенные сережки, торчащие из бровей, носа, щек.

Группа провела у нас пять часов. Мы измучены. Прячемся в постели, наедине с собой.

Последние снимки из частной жизни. Все. Никаких фотографий с Полей. Личная жизнь — это не то, в какой позе я сижу за столом. Интимно то, что в голове. Черно-белая фотография, стилизация под Марлен Дитрих — в мужском костюме, за стойкой бара… Сквозь прорезанную в пиджаке дыру смотрит грудь. Из цилиндра за уши (кролика) вытянули новорожденного. Когда-нибудь в будущем — через много лет после наступления у меня менопаузы — Польша дорастет до подобного изображения мадонны, не залитой прокисшим молочным лицемерием.

26 февраля

В поликлинике протягиваю палец для укола. Медицинская версия сказки о Ясе и Малгосе, давших волшебнице попробовать на вкус пальчик.

Размазанная по стеклышку кровь мгновенно обрабатывается компьютером. Сахар и железо — бинго! Мы с Полей здоровы, никакой анемии.

Рита (акушерка) разглядывает меня почти с вожделением.

— Обожаю животики. О, какой у тебя красивый, без растяжек. — Она помогает мне лечь на кушетку.

Петушок, любитель эротики, ревниво наблюдает за тем, как Рита с удовольствием массирует мне пупок.

— Ребенок уже повернулся головкой к выходу. — Акушерка смотрит УЗИ.

— Послушная девочка, хорошо лежит. — Петушок гордится Полей. Здоровый, готовый к родам малыш — это, разумеется, его заслуга. Не моей замечательной диеты и удобной матки.

Беременность сродни войне: можно лишиться пальцев, а то и целой кисти.

— Отеки рук — это не задержка воды, — говорит Рита. — Их одеревенение вызвано сжатием нерва в запястье. Если чувствительность утратится полностью, придется оперативным путем расслаблять сухожилия.

Я, пожалуй, слишком слаба для настоящей битвы, уже не в силах сжать ладонь в кулак. Душно.