Рома Тирн - Москит

В последнее время у Тео заметно ухудшилось зрение, но о визите к окулисту он даже думать не хотел. Еще одна поездка в Коломбо была выше его сил. Он гнал и мысли о Рохане с Джулией, вместе с чувством вины за их гибель. Однако Тео не учел настойчивости Терси. День за днем она намекала, настаивала, улещала, пока он наконец не написал агенту. Долго колебался, подбирал слова, снова и снова переписывал. Наконец со вздохом вручил письмо Терси и попросил отправить.

Книга быстро продвигалась, а опасение по поводу зрения лишь сильнее подталкивало Тео. Это была первая его работа, не связанная с политикой. Довольно писать о несправедливости. Ощутив ее на себе, он понял всю безнадежность любых слов. Новая книга получилась о силе любви. Потому что только об этом он теперь мог говорить. Каждый вечер, гуляя по пляжу, он ждал прихода муссонов, смотрел, как сгущаются на горизонте тучи, наблюдал за новым поколением детей с воздушными змеями. Местные называли его «тем писателем, который когда-то давно был знаменитым». Когда-то давно он был даже красивый. Приехал из Британии, чтобы жить среди своих. А потом снова поехал в Англию и вернулся безумцем. Сошел с ума от любви. И теперь он почти безумен. Лучше бы жил в Англии и был бы счастлив. Глупец. Только глупец мог такое придумать — вернуться в эту страну. Так матери говорили своим отпрыскам, показывая на Тео. Предупреждали, как не нужно делать. Если уж повезло попасть в Англию — любыми силами надо там остаться. И деревенские ребятишки, запуская своих змеев, гоняя на велосипедах, держались подальше от чокнутого из дома на берегу, а с наступлением темноты избегали этой части пляжа.

Жизнь утекала. Предметы на столе Тео отмечали годы. Каждый из своего отрезка жизни, каждый связан со следующим. Перочинный ножик напоминал о детстве. Этот ножик подарили шестилетнему Тео. Немало слов вырезано его лезвием. Масляная лампа, подарок матери, осталась на память о тех днях, когда он еще ходил в храм. Тео повсюду возил с собой эту лампу, чудом не разбив при переездах. Расшитая бисером сумочка Анны. Ее нашли там, где на Анну напали. Все эти годы Тео хранил ее, вместе с обручальным кольцом, которое снял с пальца жены, перед тем как похоронить. Лист пальмы, высушенный между страницами книги. Тео привез его из путешествия по Нилу. Раковина моллюска с берега Адриатического моря — густо-синяя с черным и жемчужно-белая внутри. Затвердевшая тряпица в пятнах киновари и потрепанный блокнотик из сшитых вручную листков, без единого рисунка.

Получив письмо, агент был потрясен.

— Боже милостивый, Тео, я думал, тебя нет в живых! Десятки писем послал — и ни слова в ответ. Пытался дозвониться, но связи вечно нет! В какой дыре ты жил все это время?

Тео рассмеялся. Впервые за несколько лет он рассмеялся.

— Я писал.

— Тео, — голос агента звучал почти истерически, — Тео, ты пропадаешь на годы — и заявляешь, что писал? Как ты можешь так поступать со мной? Ты знаешь, что я из кожи вон лез, разыскивая тебя? Даже хотел поехать в проклятую твою страну, но МИД рекомендовал воздержаться от путешествия. Твои соплеменники оказались самыми настоящими извергами, так что я послушался. Ну, рассказывай, что случилось. Ах да, вот еще что! — сам себя прервал агент. — Ты теперь богат! У фильма был оглушительный успех. И говоришь, снова пишешь? Рассказывай!

— Лучше письмом, — отозвался Тео, говорить ему уже расхотелось.

И он написал. Не доверяя своему голосу, он предпочел написать.

Эта книга о надежде. Об умении выживать. О войне и о равнодушии. Но ты не прав. Не все мои соотечественники — изверги. Извергов везде хватает, не только здесь.

Вместе с письмом он отправил первую часть новой книги.

После выставки в Мюнхене у Рохана прошли еще две в Венеции. Четыре последних года он работал с маниакальным упорством, ловил каждую минуту солнечного света, допоздна не покидая студии. Джулия начала собирать отзывы о нем в отдельную папку. Она была рада, что Рохан вернулся в искусство. Грозовые годы в тропиках как будто забылись; сторонний наблюдатель сказал бы, что оба, и Рохан и Джулия, справились с горем. Рохан стал мягче, реже выходил из себя, а Джулия, со своей стороны, довольствовалась меньшим. Они постарели, но Джулия в душе считала, что возраст обоим пошел на пользу. В общем и целом они были довольны жизнью. Джулии изредка даже удавалось вывести мужа в свет — на обед к кому-нибудь из ее новых друзей. Они больше не ссорились ежеминутно, как первое время в Италии. Трения в их браке, похоже, остались позади, но искра погасла. Оба жили спокойно, осторожно, избегая проблем, опасаясь любой новизны. А брызжущий свет и черные тени прошлого словно вычеркнули из памяти. Разве что в полотнах Рохана — сдержанных, печальных и призрачных — прошлое словно проступало. Джулия понимала, что Рохан — изгнанник и навсегда останется изгнанником. Теперь он не часто открывал ей душу. Однажды, в один из таких редких моментов, Рохан прочитал ей небольшую заметку в английской газете.