Рома Тирн - Москит

Шесть лет — срок немалый по любым меркам. Шесть лет сравнимы с подъемом на крутую гору. Тео Самараджива почти не заметил своего восхождения. Он снова начал писать, хотя и не собирался. Но ничего другого он просто не умел. Он писал всю жизнь, и остановиться ему было не суждено. Слишком громко сказано — «писать», вначале с горечью отмечал Тео. Сломанные пальцы отказывались стучать по клавишам машинки. Все болело — спина, подошвы, особенно нога. В море он больше не заходил, та ночь, когда он едва не утонул, отбила охоту плавать. Инстинкт самосохранения — мощная и непостижимая вещь. Заполнить долгие дни было нечем, и Тео принялся писать — очень медленно и от руки, потому что держать в пальцах ручку оказалось проще, чем пользоваться пишущей машинкой. Подтолкнула его к этому Терси. Именно Терси, которая по-прежнему приходила ежедневно, осторожно ковыляя вниз по холму с полными сумками овощей, кокосового молока, свежей рыбы. Терси готовила для него, убирала в доме. Она привыкла к Тео, и он больше ее не боялся. Терси стала частью его мира. А когда тоска накрывала Тео как плотное облако москитов, именно Терси старалась его отвлечь — болтовней, простодушной лестью.

— Вы известный писатель. Чего ж не пишете? — повторяла она снова и снова.

— Слишком много я знаю такого, — возражал Тео, — о чем не могу рассказать.

Терси качала головой:

— Так что ж? Я тоже всяких ужасов навидалась.

Впрочем, она понимала, что о заключении Тео пока писать не готов.

— Может, и вовсе никогда не сможете. Ну так про другое пишите.

О его книгах она имела смутное представление, фильма не видела, и Тео был этому рад. Хорошо, что Терси мало что знает о его прошлом.

Первые строчки после возвращения он написал об Анне. Все, что было до Анны, не считается. Анна привела его к новой любви. Голос Анны пробудил его память.

Терси ни о чем не расспрашивала, но спустя какое-то время Тео сам заговорил о своем страшном опыте.

— Мне завязали глаза… И били. Сбивали ударами с ног. Пытали электрическим током. Раздели догола, заталкивали в зад стручки перца чили и смеялись. В другой раз… я не помню когда, но знаю, что меня били прикладом автомата. Пальцы сломали — видите, Терси? Три пальца. Им было смешно: писатель без пальцев.

Терси натирала полы кокосовой стружкой. У Тео сжималось сердце: точно так же натирал полы Суджи…

— Если рану не лечить, — не глядя на него, тихо отозвалась Терси, — она никогда не затянется. Только хуже станет. Надо самому постараться выздороветь.

Терси больше не называла его «сэр». Она редко хоть как-нибудь к нему обращалась, но, когда Тео не видел, неизменно провожала его взглядом. Терси знала, что он испытывает. Когда-то у нее был сын. Очень давно. В самом начале войны.

— Им нравилось играть со мной в психологические игры, — вдруг сказал Тео спустя несколько дней. — Мне казалось, я куда-то поднимаюсь по ступенькам до самого верха. Казалось, дальше обрыв, сделаю шаг — и упаду. А на самом деле от удара по лицу натыкался на стену.

— А потом? — осторожно спросила Терси.

Но Тео снова замкнулся. Вечером, после ухода Терси, он открыл свою тетрадь.

Меня пытали.

Он долго смотрел на то, что написал черными чернилами. Два слова. Всего два самых обычных слова, но они навсегда изменили жизнь человека. Здесь нужны чернила красного цвета. Кто ему поверит, думал Тео, если он сам с трудом верил в реальность произошедшего? С другой стороны, Терси ему несомненно верила. Удивлялась даже: мол, с чего бы ей сомневаться, она-то сама не раз сталкивалась с людской жестокостью.

Осталась лишь жалость к себе. Вернувшись на остров, я привез ее с собой. И вот она опять овладела мной.

Тео остановился, задумался. И продолжил писать.

Только девушка отвлекала, появляясь изо дня в день, как бездомный котенок. Сначала я не отдавал себе в этом отчета. Сломленный твоей смертью, я не верил в будущее. А тут вдруг эта девочка. Война разгоралась, а она ничего не хотела знать, кроме своего искусства. И все наполнилось смыслом благодаря ее рисункам. Ее пальцы творили чудо. Создавали образы, о существовании которых я не подозревал. Одним точным штрихом она добивалась того, на что я потратил бы двадцать слов. Ошеломляюще…

Назавтра Терси приготовила молочный рис — это был пойа, День полнолуния. Рано утром Терси успела сходить в храм, помолиться за Суджи в годовщину его смерти.

— Суджи очень боялся за вас, — сказала она, запив чаем кусочек пальмового сахара. — И за мисс Нулани тоже.