Рома Тирн - Москит

— Дайте время, даже шрамов не останется, — сказал он, голос его звучал довольно.

— Вот и хорошо, — тепло отозвался Джерард. — Хорошо. Вы скоро будете в порядке, Тео, так что пора начать новую книгу.

Тео ответил пустым взглядом.

— Не помните, да? — рассмеялся Джерард. — В таком случае не помешает перечитать кое-что из собственных произведений. Прошу. Возможно, это лучшее из них.

Он протянул Тео книгу. «Тигровая лилия». Выходит, он действительно писатель. Тео открыл книгу и прочел: Посвящается Анне. Имя ничего ему не говорило. Он закрыл книгу, перевернул. На задней обложке был нечеткий снимок. Тео сощурился.

— Ах да, конечно! — сказал Джерард. — Вы же носите очки. Какой же я дурак. Попробую что-нибудь для вас подобрать, дружище.

Вероятно, именно благодаря очкам, которые ему нашли, — не сказать чтобы идеальные, но вполне пригодные, — Тео начал больше двигаться по дому, просторному и запущенному, хотя и уютному. Из людей Тео обнаружил лишь двоих — служанку-тамилку, которая готовила и приносила ему еду, и вооруженного охранника снаружи, парнишку лет четырнадцати.

Следующим утром служанка подняла жалюзи, впустив в комнату мягкий свет. Предложила Тео манго, что-то негромко приговаривая. Тео не понял: тамильского он не знал.

— Который час? — спросил по-английски.

— Уже вставай, — ответила женщина, указывая на окно. — Утро.

Чуть позже она принесла ему часы, и Тео впервые за все это время пришло в голову, что он, должно быть, спал сутками. Боль по-прежнему не отпускала, но куда сильнее его донимали провалы в памяти. Что-то он забыл, что-то очень важное. Или кого-то? Тео решил прочитать «Тигровую лилию». Возможно, в книге найдется ответ. Возможно, узнает, кто такая Анна.

Дни текли долгие, одинокие, и в какой-то момент он понял, что его тянет писать. Но о чем и кому, он не знал. К тому же он быстро уставал и всего боялся. И нестерпимо болели пальцы. Метроном в голове отсчитывал время. Щелкал на задворках каждой мысли, создавая ощущение близкой пропасти. Собственное лицо в зеркале, человек по имени Джерард — все пугало его и вместе с тем вызывало желание вспомнить. Не слишком охотно, с опаской, Тео открыл книгу.

Человек не должен быть изгнанником, потому что это унижение крайне трудно превозмочь.

Тео съежился. Уголек воспоминания занялся и остался гореть.

Что о нем рассказать? Красивого тамильского мальчика с оливковой кожей привезли с полуострова Индостан. Лучшего решения как будто и не придумать. Однако вышло иначе.

Всколыхнулось подозрение. И любопытство. Луч солнца нарисовал щербатый диск на стене. Ветви манго во дворе гнулись под тяжестью плодов. Что-то происходит, подумал Тео. И снова выступила ледяная испарина. Цвета обрели запах. Малиновая кошениль. Кобальтовая синь. От зелени, и желтизны, и коричневых тонов за окном к горлу подступила тошнота, накатила паника. Страх, выкрашенный в камуфляж. Неожиданно Тео схватил ручку и принялся писать.

Свободы не существует. Я не хочу иметь никакой идеологии. Я не вижу смысла… Иметь идеологию значит иметь законы — и убивать тех, кто подчиняется иным законам.

Тео перечитал написанное. Откуда все это взялось, он представления не имел, но что-то словно зудело в голове, требуя выхода.

Ни одно животное не убивает так, как человек. Он убивает себе подобных, подчиняясь какому-то побуждению, — не из чувства голода, не в ответ на угрозу, но зачастую просто из безразличия. Мы живем в джунглях…

Он снова прервался. Мысль проползла по краю сознания и улизнула ящерицей прежде, чем Тео успел ее ухватить. «Быть может, — думал он, — все это как-то связано с женщиной, которую я вижу в снах?» Птица за окном клевала и клевала воздух — будто точки расставляла.

— Отлично! — В комнату вошел Джерард. — Вы не в постели! И пишете! — Его дружелюбие ужасало.

— Я пытался вспомнить, — медленно проговорил Тео. — Вероятно, вы правы. Вероятно, я был писателем.

Слова давались с трудом, каждое грозило оборваться криком. Однако Джерард излучал добродушие, и Тео тем же вечером снова взялся за «Тигровую лилию», твердо решив дочитать.

Он уяснил наконец смысл произошедшего. Он понял, что прошел через ужас, о котором вслух не говорят. И хотя тело его продолжало жить, сознание оцепенело. И он теперь знал, что его сбросили в бездну, где размыта человеческая суть.

Тео пристально вглядывался в слова, с болезненной резкостью вдруг осознав, что читает про себя. Фрагменты прошлого наплывали на него. Он закрыл книгу и увидел, легко и ясно, комнату с высокими потолками, пионы в вазах, письменный стол. На столе груды бумаг и чашка кофе, горячего крепкого кофе. На руку его легла ладонь. Потом другая ладонь, мужская, — должно быть, его собственная — заскользила по шелку. Он увидел обнаженную женскую руку, а затем лицо. И в следующий миг понял, что знает ее имя. Анна. Воспоминания затопили его.