Рома Тирн - Москит

Распаковав вещи, они внимательно перечитали письма Нулани. Мятая бумага выглядела старой, словно то были письма из иной жизни. И рассказывала Нулани об иных временах и тревогах.

Джим подыскал мне комнату, посылаю вам адрес. Здесь живут еще пять человек, но я никогда их не вижу. Дом темный и очень холодный. Друг Джима обещал на следующей неделе устроить меня на работу. Денег, которые вы мне дали, пока хватает, но скоро надо будет зарабатывать. Друг Джима говорит, что неподалеку есть газетный киоск, где я могу работать продавщицей. Я все время очень уставшая, зато могу спать, и тогда мне не больно. Только во сне не больно.

Отсюда многое виделось по-другому, и многое лишь теперь бросилось им в глаза.

— Господи, все гораздо хуже, чем мы думали, Рохан, — сказала Джулия. — Мы должны ее найти.

— Конечно, — кивнул Рохан. — Она скоро напишет, не волнуйся. У нее никого нет кроме нас. Ее брат не в счет.

— Она так молода. Встретит кого-нибудь, начнет новую жизнь…

И Рохан снова согласился, хотя на этот раз без особой уверенности. Он перечел письмо.

Вчера долго смотрела в окно, на желтые цветы в соседнем саду. Почему-то захотела нарисовать. Наверное, по привычке. Нашла карандаш, бумагу. Рисовала быстро, смотрела только на цветы, но, видно, мысли далеко были. Знаете, как это было ужасно, когда я увидела, что снова нарисовала его лицо. Как раньше, по памяти.

Время шло, беспокойство росло. Почему она не отвечает? Они отправили шесть писем — и все без ответа. Рохан, встревоженный не меньше вконец расстроенной Джулии, купил два билета до Лондона.

— Потерпи, — уговаривал он жену. — Мы ее найдем, и все будет хорошо. И вы наговоритесь всласть. Время лечит, ты сама знаешь.

Они упаковали картины Нулани, в отдельную сумку сложили ее альбомы и вылетели в Англию, преисполненные уверенности, которой сами будут позднее поражаться. Номера телефона у них не было, только адрес. Оглядываясь на те дни, Джулия чувствовала, что тогда-то и был дан старт развалу в их собственной жизни.

Того Лондона, что они знали, больше не было. Они нашли дом по адресу из писем Нулани, но там жили другие люди. Среди счетов и рекламных проспектов на почтовой стойке Рохан и Джулия не увидели своих писем. «Нет, — ответили им. — С таким именем здесь никто не жил».

— Боюсь, ничем не могу вам помочь, — трясясь от холода, сказал один из жильцов. — Нулани Мендис? Никогда не слышал. Поспрашивайте в соседних домах.

Выйдя из подземки на станции «Кенсингтон», знакомой улицей они прошли к дому, где когда-то жили Анна и Тео Самараджива. У квартиры на верхнем этаже были новые хозяева. Новое имя рядом с кнопкой звонка. И занавески на окнах. Женщина, открывшая дверь, смотрела удивленно. Чего они хотят? Если бы они сами знали. Джулия удрученно качнула головой. Рохан торопливо извинился: вероятно, у них неверный адрес. С чего вдруг они позвонили в эту дверь? Они долго листали телефонную книгу. Какое имя они надеялись увидеть? Самараджива? Мендис? Проходя мимо того места, где Анна упала, чтобы больше не подняться, глядя на тротуар, где больше не было цветов, они не произнесли ни слова. Время не остановить. Хоть какое-то утешение. Вокруг безразлично шумел большой город. Рохан и Джулия чувствовали себя жалкими, осмеянными. Прямо из Кенсингтона в молчании добрались до аэропорта и улетели в Венецию. Тоска прочно вошла в их жизнь. Джулия понимала, что это плата за случившееся. Рохан менялся. Он тонул — медленно, подобно берегу, уходящему под воду во время прилива. Рохан замкнулся, раздражался по пустякам. Джулия отмахивалась от этой мысли, но факт оставался фактом: она оказалась не готова к переменам в муже после отъезда со Шри-Ланки. Она боялась худшего. Боялась, что он оставит живопись. Она заметила, что Рохан мерзнет, всегда. Даже в разгар лета, когда Венецию накрыла жара, он никак не мог согреться. Он ненавидел здешний климат. Она вернулась домой, но Рохан был здесь чужаком. Всякий раз, наслаждаясь звуками родного языка, Джулия остро ощущала, что потерял Рохан. Сбежав с острова, он сохранил жизнь, но многое утратил безвозвратно. Его дух был сломлен, от решимости не осталось и следа; он отдался течению, и оно уносило его все дальше от Джулии. Беспомощно, не смея отвлечь и не зная чем помочь, Джулия наблюдала, как угрюмо он молчит. Взгляд его был устремлен на Адриатику, но видел Рохан иные воды. Джулия думала о том, что чувство вины связывает их, как прежде связывала любовь. Чувство вины все омрачало. Лидо звенел детским смехом, а Рохан сетовал, что на берегу не отыщешь ни единой раковины моллюска. Красота Венеции не трогала его. Он тосковал по дому.