Рома Тирн - Москит

Тео оставил их вдвоем, и Рохан, посмотрев работы Нулани, показал свои. Большие картины, написанные маслом, в полуабстрактной манере. Огромные серые полотна.

— Говорят, искусство — высшая форма надежды, — задумчиво произнес Рохан. — А возможно, это наша единственная надежда, учитывая, что жизнь — штука безысходная… — Рохан запнулся, подумав о Тео, вспомнив те дни после смерти Анны, когда их дружба, казалось, тоже умерла. — И зачастую бессмысленная. Не только в нашей стране, потому что здесь идет война, но везде и в любые времена. Такова уж природа жизни. Люди ранят и убивают красоту, и это тоже часть жизни. Ты обладаешь красотой, потом теряешь ее. Искусство — эстетическое олицетворение этого процесса, верно, нет? В определенной мере твои картины тоже, Нулани. И все же ты должна раздвигать границы. Шагай дальше. Не останавливайся, что бы ни случилось. Наблюдай жизнь, лови счастливые моменты, отмечай все, что тебя трогает. И умоляю — не надо рисовать одного только Тео!

Рохан тепло улыбнулся. Славная девочка. И совсем юная. Юность в этой стране лишена надежды. Ему хотелось, чтобы Нулани увезла что-нибудь на память о встрече. Рохан знал, как трудно ей будет идти избранным путем. Какими будут ее картины через десять лет? А через двадцать? Какой будет ее жизнь? Затянет трясина обыденности? Муж, дети, изнуряющая нищета? По-видимому, так. Если только война не перечеркнет любое будущее. Очень стыдно и обидно за страну, которая не ценит таланты. Эта девочка, почти ребенок, уловила ранимость Тео, ухватила ниточки его потери. Она уже создает красоту. Если цвет и впрямь может выражать наши глубинные эмоции, то кисти Нулани это таинство удалось. А что привнесут в ее искусство годы и опыт?

— Он очень хороший человек, — неожиданно сказал Рохан. — И он столько выстрадал.

Впрочем, она это знает — интуиция ей подсказала. Возможно, девочка понимает даже больше, чем сам Тео. Женщины чувствуют острее, тем более наши женщины, думал Рохан.

— Ты стряхнула с его сердца покров уныния, Нулани, и лучшего ты ничего не могла сделать.

Нулани молчала, и Рохан тоже умолк, задумавшись. Огромная светлая комната пропахла олифой и скипидаром. Студия Рохана была хранилищем самых разных предметов. Он часто рисовал вещи из повседневной жизни. На полу и на полках нашли пристанище пустая бутыль из-под тосканского вина, птичья купальня чугунного литья, что раньше украшала их крохотный венецианский садик, три отреза великолепного шелка разных оттенков серого. К беленой стене прислонилось почерневшее распятие.

— Видишь ли, — сказал Рохан, заметив удивление в глазах Нулани, — я люблю серый цвет. Можешь называть меня чудаком. Мотаться по свету и вернуться на Шри-Ланку, чтобы рисовать в серой гамме, — странно, да? А мне нравится. Серый цвет нейтрален. Серый цвет, в отличие от любого другого, может сделать невидимое видимым. Вот я его и выбрал. Для работы здесь мне нужна поддержка. Понимаешь, уж очень тяжело от того, что творится в нашей прекрасной стране…

Казалось, Рохан забыл о собеседнице. Он думал о Тео, о его отношении к этой девочке. Нулани стояла молча, неподвижно. Напоминала раненую птицу, инстинктивно понимающую, что бороться смысла нет. Но Рохан догадывался, что это лишь видимость. Просто никто с ней так не говорил об искусстве.

— Люди убивают друг друга, — проговорил он. — День за днем. Доказывают, чей язык лучше, несчастные придурки!

Возмущение безобразным шрамом исказило его лицо. Предвечернее солнце покидало комнату.

— А наше искусство начинается как раз там, где заканчивается язык, — вновь оживился Рохан спустя несколько минут. — Ты хороший художник, Нулани, но ты это и сама знаешь, тебе ни к чему мое подтверждение. Да, и пока я не забыл: альбом для рисования должен быть с тобой, что бы ни случилось. Всегда. Всегда!

Они не заметили, как солнце ушло и окна потемнели. На другом конце сада Тео с Джулией пили чай с молоком. Джулия укротила растения, и в этом уголке они сплелись в тенистый навес над тростниковыми стульями и столиком. В зелени лиан светились цветы апельсинового дерева и жасмина. Через ухоженную лужайку вился шланг для поливки — штрих цивилизации, придавший саду итальянский облик. Тео умолк посреди беседы. Лилии в глиняных горшках, кактусы, розово-белые олеандры напомнили ему тот обнесенный каменной стеной сад в Венеции, где они с Анной были частыми гостями. Как удалось Джулии перевезти кусочек родины сюда, в буйные тропики? Тео заговорил о девочке; слова лились потоком, он не мог остановиться, словно внутри прорвало плотину.