Камен Калчев - Софийские рассказы

Но помогал Мекишев по наглядной агитации, как я уже сказал, здорово. По этой причине Иван Г. Иванов относился к нему с теплотой и говорил, что с помощью Мекишева мы можем стать победителями в соревновании с другими кварталами, где таких художников не было. А товарищ Мичев так прямо и сказал: «Это наша находка. Не обижайте его, потому что он человек чувствительный!» И мы все дрожали над Мекишевым, за исключением моей жены, которая, как вам известно, холодное и не вполне сознательное существо и почти ничего не понимает в искусстве, не говоря уже о политике. Она не только не давала спать Мекишеву в кухне по утрам, гремя и стуча посудой, но и иногда посылала его и в лавку, часто посмеивалась над его длинными волосами, говоря ему, что он кандидат в Кокалянский монастырь. Много было и других подобных глупостей, однако я их не слушал. Мекишев, конечно, принимал эти ее наскоки за шутку и объяснял, что все художники носят длинные волосы да еще и бороды, а в качестве доказательства показывал нам их портреты, которые нарисовал, когда они позировали ему.

— Не донимай его, — сказал я жене, — потому что он может пожаловаться товарищу Мичеву, который защищает людей искусства.

— Ну и пусть жалуется, — отвечала она мне и резала ножом мясо, принесенное из лавки. — Я хочу его выгнать, потому и разговариваю с ним так.

Она с еще большим остервенением резала мясо, и казалось, что она не мясо режет, а меня кромсает. Я замолчал, чувствуя, как накаляется атмосфера.

Однажды я сказал Мекишеву:

— Возьми да нарисуй ты ее в конце концов, глядишь — и завоюешь ее авторитет.

А он мне ответил:

— Не живописна. Очень полная.

— Ничего! А ты нарисуй ее похудее… Зато помиритесь.

— Боюсь, что карикатура получится.

— Попробуй, браток, — попросил я его. — Попробуй!

— Я подумаю.

Вот примерно так развивались наши взаимоотношения, когда у нас появился Иван Г. Иванов, чтобы оказать на нас влияние своим агитаторским словом и своим убеждением.

Он постучал в нашу дверь и вошел. Мы в это время сидели у стола, играли в карты с Мекишевым, а сын мой записывал результаты. Жена моя, как всегда, хлопотала на кухне. Вот в таком положении и застал нас Иван Г. Иванов.

— Это же буржуазная игра, товарищи!.. Вместо того чтобы послушать музыку или какую-нибудь беседу по радио, вы играете в карты.

Я бросил карты на стол и извинился.

— Вы провели агитбеседу с соседями? — продолжал он. — Организовали хоть одно совместное обсуждение важной проблемы? А картины у тебя, Мекишев, готовы?

— Нет рамок.

— О рамках не твоя забота. Я их заказал… А как Радка, готова или все еще нет? — обратился он ко мне.

— Еще нет, — раздался из кухни голос моей жены.

Иван Г. Иванов посмотрел на меня озадаченно, потому что не ожидал такого ответа, который его и рассердил, и смутил.

— Как это понимать, брат? — спросил он меня на манер товарища Мичева, как в последнее время говорил и я сам. — Это оппозиция или как?

В это время из кухни вышла моя жена с ножом, который блестел в ее руке.

— Я не готова и никогда не буду готова! — сказала она, остановившись перед самым носом Ивана Г. Иванова. Это был высокий худой человек, бывший, как вы знаете, портной. Одет он был в идеально отглаженные брюки в клеточку и возвышался над нами как жердь со своим горбатым носом и усиками.

— Ты это серьезно?

— Вполне серьезно.

— Подтверди письменно, — продолжал он, открывая свой портфель. — И чтобы не было тебе грустно, когда ты завтра пойдешь в комиссариат за продовольственными карточками…

— Значит, угрожаешь? — занервничала жена.

— Да, угрожаю, — ответил Иван Г. Иванов и, закрыв свой портфель, направился к двери.

Жена моя кинулась ему вслед, но он весьма ловко ускользнул, мелькнув в дверном проеме. Итак, он не позволил ей оставить за собой последнее слово, как она это всегда любила. Может быть, поэтому она, сгорая от амбиций, и набросилась на нас, начала ругать крестьян, говоря, что они, мол, лодыри, дармоеды, и при этом, не переставая, в возбуждении ходила взад-вперед по комнате.

— А кто мне будет помогать по дому? — кричала она.

Я притаился за кушеткой в полутьме, сын мой уткнулся в алгебру, а Мекишев убежал в клуб, чтобы развеяться, как он выразился, на воле. Наступила могильная тишина.

На следующий день перед почтовым отделением нас ждал грузовик с двумя знаменами и одним плакатом. Мы с Мекишевым, несмотря ни на что, явились в назначенный час. Даже Иван Г. Иванов отметил нашу точность, поздоровавшись с каждым из нас в отдельности за руку, и, видимо, из деликатности не обмолвился ни словом о моей жене. Мы были очень довольны, хотя и не выспались.