Камен Калчев - Софийские рассказы

Не знаю, заметил ли Иван Г. Иванов отсутствие Мекишева на митинге, но на обратном пути в Софию он сказал мне в грузовике немного строго и доверительно:

— Слушай, брат, этот художник скомпрометирует наше дело в самом начале…

— Что вы имеете в виду? — поинтересовался я.

— Эта Цанка сирота, живет со своей бабкой. Я все разузнал. Смотри повнимательней, не подложил бы он нам свинью.

— Этого нам только не хватало, — сказал я и посмотрел на Мекишева, который в это время сидел в углу кузова, придерживая обеими руками нарисованный им портрет, чтобы он не упал.

— Ты посмотри только, как он дрожит над этим портретом, — продолжал Иван Г. Иванов. — Даю голову на отсечение, он что-то замышляет… Один на свадьбе гуляет, а у другого голова с похмелья болит! — Он вздохнул и замолчал.

В Софию мы вернулись поздно, разошлись по домам и тут же уснули, уставшие от проделанной работы, не поговорив даже со своими женами и детьми, улегшимися тоже раньше обычного, оскорбленными нашим воскресным отсутствием.

На другой день я проснулся бодрым, чтобы продолжать свою работу в почтовом отделении. На душе у меня было легко и весело, но тут я увидел — Мекишев повесил портрет Цанки в кухне, а жена моя стоит напротив со злым лицом.

— Это кто же такая будет? — спросила она Мекишева, умывавшегося в это время под краном.

— Крестьянская девушка.

— А зачем ты ее здесь повесил?

— Чтобы высохла, до того как я передам ее на выставку.

— А может, она уже высохла. — И жена моя протянула палец к полотну.

— Пожалуйста, другарка, не повреди… — Мекишев махнул на мою жену полотенцем.

Она неестественно громко засмеялась и вырвала полотенце из его рук.

— Бог тебе в помощь, — сказала она, ушла в комнату и начала там подметать, с грохотом переставляя с места на место стулья.

Я понял, что спокойной жизни в этом доме больше не будет, и незаметно ускользнул. Когда я пришел домой к обеду, портрета на стене уже не было, не было и Мекишева. Ушел, по всей видимости, в клуб, потому что чемоданчик его и всякие домашние принадлежности были на своих местах.

— Ты знаешь эту негодяйку? — спросила меня жена, когда мы обедали.

— Да. Видел.

— Ну и как?

— Сирота. Живет со своей бабушкой.

— А-а! Значит, сватаешь их.

— Бог с тобой, Радка!

— Бога вспомнил! Вот притащит ее сюда завтра, народят детей, тогда и будет тебе бог…

Я замолчал. Как пойдешь против фактов?

Спустя неделю Иван Г. Иванов снова собрал нас для поездки в Дервеницу. На этот раз Мекишева с нами не было. Вместо него в грузовик влезла моя жена, чтоб самой увидеть Цанку да и развеяться немножко от неприятностей, скалившихся на нее за последнее время. Какой хладнокровной она ни была, в конце концов и ее нервы не выдержали.

Прибыли мы в Дервеницу и… что же открылось там нашим взорам? Мекишев стоит в клубе и рисует Цанку!

Жена моя сразу побледнела:

— Я говорила, тебе, что тут свадьбой пахнет? — и незаметно больно ущипнула меня за бок.

Я сдержался и только сказал:

— Ты права, Радка, но потерпи! — Больше я не проронил ни слова.

В этот день я ничего не делал. Когда же мы вернулись в Софию, начался настоящий ад. А спустя два месяца произошла и роковая стычка с Мекишевым. Он, как жена и предвидела, привел к нам Цанку и сказал, что они зарегистрировали брак, то есть повенчались, и он нас ставит перед свершившимся фактом. Он даже сел на стул, подперев голову руками, и долго думал. Волосы его упали на лицо, и поэтому я не мог видеть его переживаний в этот момент, но было ясно, что он сильно мучился, потому что несколько раз вздохнул. Цанка стояла возле него, положив на пол узелок с вещами. Больше ничего у нее не было.

Жена моя не утерпела:

— Это что же, все ваше приданое, другарка? — Она резко повернулась и ушла на кухню.

А на улице шел снег. Бушевала зима. И тогда я сказал тихо:

— Не волнуйся, Мекишев, все утрясется, брат.

Мекишев отбросил назад волосы и долго смотрел на меня своим грустным взглядом. Потом встал, поднял узелок и взял Цанку за руку.

— Завтра приду за остальными вещами, — сказал он и повел жену к двери.

Я пошел следом. Просил их вернуться, но они, судя по всему, не слышали меня из-за метели, разыгравшейся с наступлением зимы. Я долго бежал за ними, потом возвратился домой и в отчаянии плюхнулся на кушетку. Жена все еще занималась на кухне и тихонько напевала: «Белила Лиляна, белила полотна на тихом, на белом Дунае». А ведь голосистая все-таки, неплохо поет, черт ее побери, хотя и постарела уже, и располнела.