Камен Калчев - Софийские рассказы

Наконец этот момент наступил. В один прекрасный день я тайно от жены покинул город и направился в село Дервеница. Я знал, что там есть такие места, где можно испытать пистолет. Взял на всякий случай и свою почтовую сумку, потому как знал по опыту, что крестьяне боятся людей в форме. Нашел сухой овражек, поросший терновником, в нем была и старая груша. Вот я и стрельнул в нее. Должен вам сказать, что произошло все это чересчур быстро. Выстрел щелкнул, но кусты терновника заглушили его, так что я его даже не услышал. Видел только, как оторвалось и упало на землю несколько грушевых листочков. Решил пальнуть еще раз. Нажал курок, но вокруг царило полное молчание, вальтер не издал больше ни единого звука. Я осторожно осмотрел пистолет и увидел, что какая-то его часть отошла назад и не возвращается на прежнее место. Дернул раз, другой, но проклятая железка даже не сдвинулась. И меня в первый раз охватил настоящий страх перед оружием. Я вытер со лба холодный пот и уложил вальтер в почтовую сумку. Он уже не помещался в кобуре из-за этой самой части, которая отошла назад и никак не хотела возвращаться на свое прежнее место. Я быстро отправился обратно. Шел, стыдясь самого себя. В таком состоянии, вконец разбитый, доплелся до дома. Спрятал свою сумку вместе с вальтером в гардероб и уснул, оставив записку жене, которая куда-то ушла, пока я был в служебной командировке в селе Дервеница, чтоб меня не трогала, когда вернется и увидит, что сплю. Предупредил ее, чтоб хорошенько смотрела за сыном да и вообще вела бы себя осторожно!

Сколько я спал — не помню, но на рассвете меня кто-то растолкал. Дергали меня за ноги и кричали. Я открыл глаза и увидел свою жену с кухонным ножом. Он грозно поблескивал в ее руке. Я зажмурился.

— Убийца! — кричала она. — Проклятый! Вставай!

Я вскочил как ужаленный и от испуга потерял равновесие. Ударился о печку и снова открыл глаза. Жена продолжала кричать, а нож сверкал в ее руке. Рядом с ней стоял Иван, виновато склонив голову. В ногах его чернел вальтер.

— Я не стрелял, — хныкал Иван, — я его только зарядил…

— Не хватало еще, чтоб ты начал стрелять…

Я понял все. Быстро оделся, опасливо поглядывая на нож в руке жены, поднял вальтер с полу и пошел к товарищу Мичеву вернуть ему оружие. Старый политзаключенный вначале очень удивился. Но когда я рассказал ему о своих несчастьях, он начал смеяться, да так громко, будто это была самая веселая история, какие ему когда-либо доводилось слышать.

— Хорошо, хорошо, — успокоил он меня. — Сохраню его для твоего сына, когда вырастет… Ты же понимаешь, революция еще не закончилась! — Потом он похлопал меня по плечу и проводил до двери: — Иди разноси письма! Каждый должен быть на своем посту, брат!

В последнее время в прессе и на собраниях, да и на нашей улице Экзарха Иосифа все чаще стали говорить о сближении города и деревни. По этой причине была создана бригада во главе с ответственным Иваном Г. Ивановым из налогового управления. Он с большим старанием отнесся к порученному делу. Расклеил по улицам афиши, в которых призывал всех сознательно относиться к своим обязанностям. А студент Мекишев из художественной академии, снимавший у нас жилье, нарисовал плакат — обнявшихся по-братски крестьянина и рабочего — и повесил его перед входом в почтовое отделение, где всегда было много людей. Кроме этого, он вырезал из картона серп и молот и приколотил их над дверью харчевни «Граово». Так было положено начало наглядной агитации в нашем квартале, после чего Иван Г. Иванов пришел к нам домой, чтобы оказать на меня личное воздействие, поскольку я все еще стоял немного в стороне от общей работы и находился под влиянием своей жены, которая с недоверием относилась к этому сближению.

Однажды вечером все собрались в нашем полуподвале: жена, сын, я и студент Мекишев, который, как я уже сказал, жил у нас. Этот скромный, задумчивый юноша согласился спать на кухне вместе с нашим Иваном. Приехал он откуда-то из тырновских сел и поэтому ему время от времени присылали то корзинку винограда, то сушеных слив для компота, то потрошеную курицу с двумя-тремя головками лука вместо внутренностей, чтоб не испортилась, пока путешествует по почтам и станциям. В те времена почта работала с перебоями, я не боюсь признаться, хотя и сам служил в этом ведомстве. Таким образом, Мекишев помогал нам и деньгами за жилье, и питанием. Да он особенно и не сидел дома, а больше все рисовал в академии или убивал время со своими коллегами в клубе. Так или иначе, Мекишев нам не мешал, особенно мне, потому что ни за материальной стороной своей жизни он слишком не следил (мы сами с женой и моим сыном Иваном съедали присланную ему из села курицу и другие продукты), ни чрезмерной гордости своей профессией не проявлял, как это, рассказывают, бывает с некоторыми другими художниками. Были, конечно, и у него недостатки, но не такие уж роковые, вот за это мы его и терпели. Был он, прошу меня извинить, не совсем чистоплотный и редко менял свою толстую хлопчатобумажную рубашку, не говоря уже о штанах, которые были похожи на железные трубы и о которых никто бы не мог сказать без ошибки, какого они цвета — коричневые или синие. Но все это зависело от его профессии, потому что он непрерывно пользовался красками, а у нас в квартале бани не было. В городской же, как известно, очереди не кончаются ни днем ни ночью, да и воды не всегда хватает, вот и возникают всякие неприятности.