Джеймс Морроу - Единородная дочь

— А что с ней не так?

— Эта сучка развила бурную деятельность.

— Но ее же схватили. Милк собрался выставить ее в Цирке.

Рождаемые пораженным проказой языком, сочащиеся сквозь гниль зубов, слова Антракса все же успокаивают.

— Сделает он это или нет, еще не факт. Разве что мы ему немного подсобим. Когда прибываем в Джерси?

— Через месяц. Не стоит нервничать, сэр. За нее никто не заступится.

— Я по опыту знаю, — возразил Вайверн, поглаживая тыльной стороной ладони пересохшие и распухшие губы, — что от христиан всегда нужно ожидать подвоха. Тогда с Галилеем все шло к тому, что они замучают его до смерти, я был абсолютно в этом уверен. Помнишь мое пари с Августином?

— Да уж, вы тогда проиграли кругленькую сумму.

— Триллион лир, Антракс. Целый триллион.

Государственная тюрьма Нью-Джерси напоминала гнездо земляных ос: этакий пространственный лабиринт из камер, коридоров и лестниц. Ее обитатели были отгорожены от внешнего мира не столько камнем, сколько замысловатой путаницей бесконечных переходов, спусков, винтовых лестниц. Любого беглеца в два счета сбила бы с толку бессистемность внутреннего устройства подземелья. Тем не менее тюрьма была оборудована в соответствии с последними достижениями науки и техники: дневное освещение, солнечные батареи, кондиционеры. Ногти у строптивых папистов выдергивали мигающие разноцветными индикаторами роботы. Тела гомосексуалистов растягивали на компьютеризованных дыбах. Ядерные реакторы раскаляли металлические раздвоенные языки, которые жалили неопределенщиков до тех пор, пока те не признавали свои заблуждения и не начинали умолять о принятии в лоно истинной церкви. Лишь на самом нижнем уровне, куда поместили Джули Кац, царила атмосфера средневековья.

С каждым днем камера № 19 казалась ей все меньше и меньше. Сырые стены как будто постоянно сближались, подчиняясь болезненному воображению Эдгара Аллана По. Своих сокамерников Джули знала по именам. Это были крыса Бикс — меховой шар на лапках, крыса Феба — тощая и настырная, всюду сующая свой любопытный нос, и крысенок — коротышка с огромными глазами и мягкой, как у котенка, шкуркой. Настоящая Феба, по подсчетам Джули, уже отходила свой срок и где-то на прошлой неделе должна была произвести на свет маленького Мюррея Спаркса, вопящий, слюнявый комочек плоти.

Несмотря на полную изоляцию от внешнего мира, Джули буквально ощущала, как молва о ней расходится по всей Республике. Что ни час на экранах кабельного телевидения Джерси разворачивалась очередная серия эпопеи о Шейле. Вот уже четыре месяца, как на первой полосе «Нью-Джеру-залем таймс» мелькали заголовки «Шейла схвачена», «Шейла брошена в подземелье», «Приближается суд», «Второе Пришествие неизбежно». Восторженно трезвонили церковные колокола, патрульные катера инквизиции постреливали в воздух разноцветными ракетами. «Суд приближается, — думала Джули, — все повторяется. Христос перед Пилатом, Жанна перед французскими священниками. Гори, еретик, гори». Каждую ночь ей снилось, что она тонет в море крови. Она просыпалась взмокшая от пота, соломенный тюфяк вонял, как воды пролива Абсекон. Страх Джули был липким на ощупь, как клюквенное болото, в котором она очнулась после возвращения из владений Вайверна. Мучила головная боль, желудочные и кишечные колики.

Послышалось бряцание ключей: точно так же когда-то звенели монеты, сыпавшиеся из автоматов стертой с лица земли «Тропиканы». Вошел Оливер Хоррокс. Тюремщик не вызывал у Джули никаких отрицательных эмоций. Скорее наоборот: он был одним из бывших читателей «Помоги вам Бог», и его неоапокалиптизм был куда более шатким, чем считало начальство. Хоррокс никак не мог решить, как он относится к Джули. То он считал ее виновной во всех бедах Джерси — от низкой урожайности пшеницы до так и не наступившего Второго Пришествия, а то вдруг втихую приносил ей свою порцию бисквита.

— Фу! — отпрянул Оливер Хоррокс, завидев крысиную сходку. — Ну вот, самый чистый город на земле и… крысы. Слишком уж глубоко закопались, вот в чем проблема. На такой глубине от крыс никуда не деться.

Был тюремщик иссохший и сгорбленный, с птичьим личиком, покрытым сеткой расширенных капилляров, так что будь Оливер женщиной, за глаза его называли бы не иначе как «старая карга».

— Не знаю, кто ты на самом деле, но крысы — это слишком. Идем.

— Куда? — У Джули нестерпимо зудел отсутствующий большой палец.

— Нам нельзя разговаривать с заключенными.