Джеймс Миченер - Источник

Как-то, устроившись на стене Акко, Кюллинан пустился в размышления. Он попытался в воображении воссоздать город таким, каким он был во времена крестоносцев. «Все известные мне исследователи, – думал он, – которые пытались понять этот период, – изучали не тех людей. Сторону христиан у них представлял Ричард Львиное Сердце, а благородным мусульманином был Саладин. Они противопоставляли эти две фигуры, и в конечном итоге ничего не получалось. А вот мне повезло. Когда еще мальчишкой я впервые стал читать о Крестовых походах, то сразу же наткнулся на двух человек, жизни которых олицетворяли в целом эту эпопею. Хотел бы я, чтобы Плутарх прожил достаточно долго, дабы сравнить их… Не сомневаюсь, он бы не стал обращаться к именам Ричарда и Саладина. Он бы прибегнул к помощи моих друзей…»

Фридрих Германский, император Священной Римской империи, был внуком благородного Барбароссы, с которым у него не было ничего общего. Хитростью обретя контроль над Сицилией и почти над всей Италией, он вдруг обнаружил, что у него нет жены, и в поисках подходящей пары помешался на идее жениться на четырнадцатилетней наследнице престола умирающего Иерусалимского королевства; в первую же их брачную ночь она увидела, как супруг соблазнил ее кузину. Фридрих же, проведя несколько дней со своей девочкой-невестой, отправил ее в свой гарем на Сицилии, где она родила ребенка и умерла, оставив ему в наследство Иерусалим – если он сможет отбить его у неверных. Был ли когда-либо король худший, чем этот Фридрих? Тем более в месте, именовавшемся Святой землей? Он был мал ростом, толст, лыс и подслеповат. У него была сутулая спина и водянисто-зеленые глаза. Еще юношей он дал обет отправиться в Крестовый поход и отбить Иерусалим, но был настолько труслив, что тянул год за годом, пока папе не пришлось отлучить его от церкви. Это настолько разъярило его, что наконец в 1228 году он пустился в долгое путешествие до Акры, где местные бароны с изумлением обнаружили, что он почитает ислам почти так же, как и христианство. Он взял с собой мусульманского советника, с которым говорил по-арабски, и вообще предпочитал придерживаться мусульманских обычаев. Подозревали, что ему платят евреи, ибо, когда ему рассказали о стойких слухах, что «этим утром у синагоги были найдены мертвыми два христианских младенца», он разочаровал интриганов, отказавшись разрешить погром. Он лишь сказал: «Если дети мертвы, похороните их». Как он и подозревал, никаких мертвых младенцев не оказалось. Фридриха было трудно понять, потому что сам он понимал слишком много. Чем бы он ни занимался, где бы ни бывал, его острый, проницательный ум впитывал в себя сведения об истории, архитектуре, медицине, философии и местных обычаях. В то время он был самым блистательным историком церкви, автором радикальных изменений в экономике и искусстве управления, и, пустив в ход силу своей личности, он добился основания университета в Неаполе. Он обладал грубоватой немецкой честностью и в то же время был едва ли не самым сексуально развращенным человеком своего времени. Его рыцари говорили о нем: «Он изучил ислам и усвоил из него все самое плохое». Едва появившись в Акре, он взял в заложники двух юных сыновей местного властителя, дождался отъезда их отца, привязал их к железным крестам так, чтобы они не могли пошевелиться, и держал в таком положении, пока отец заложников не поклялся сдержать все свои обещания. Своего собственного сына он довел до самоубийства. Поскольку он был отлучен от церкви, окружающие презирали его, и ни один человек не сжалился над этим немцем-крестоносцем с водянистыми глазами. Не уважали его и мусульмане. Несмотря на многочисленные дружелюбные жесты со стороны Фридриха, они описывали его в своих хрониках как краснолицего подслеповатого коротышку, настолько лишенного мужского начала, что у него даже не росла борода, и за которого на рынке рабов дали бы не больше пары безантов. Кроме того, они подозревали его в безбожии, поскольку слышали его высказывания, что, мол, изучив историю, он доподлинно убедился, что и Моисей, и Иисус, и Магомет – все были обманщиками. Это отсутствие благочестия отвращало от него и соотечественников, так что, когда он после смерти своей жены-ребенка унаследовал Иерусалимское королевство, не нашлось ни одного священнослужителя, ни одного рыцаря, который взялся бы возложить корону ему на голову. Он едва ли не в одиночестве вошел в пределы церкви Гроба Господня, слуга положил корону на алтарь, а он, взяв ее своими руками, провозгласил, что коронует себя властителем Святой земли. Человеком он был надменным, корыстным, с отвратительными манерами и во всех смыслах представлял собой пародию на высокий дух движения крестоносцев.