Альфред Кох - Ящик водки. Том 4

— Нет, не обязан.

— Тем более я начал испытывать антипатию к Березе, когда он был на коне. Моя совесть здесь спокойна.

— Да. А что ты от меня хочешь?

— Мне было неприятно, когда он влезает, куда не просят. Прессу скупает всякую.

— Опять плохо! Да ты просто социалист. Старик, ты социалист!

— Да пошел ты. Отродясь я не был социалистом. И в партии их не состоял.

— …мне противна твоя социалистическая идеология. Какое ты отношение имеешь к Березе, к купленной им прессе? Ты был нанятый работник.

— Я могу одних политиков любить, других не любить.

— Можешь.

— Я хоть и не желал успеха Березе в деле скупки массмедиа, тем не менее ему в этом не препятствовал.

— Да. А ты и не мог.

— Я просто испытывал личную неприязнь. Имею я право испытывать к Березе глубокую неприязнь?

— На основании купли-продажи — нет.

— А я позволяю себе испытывать. Вот такой я.

— Я и говорю, что ты — социалист.

— Да не состою я в социалистической партии и никогда за нее не голосовал. Я, значит, не социалист. Я не разделяю ни ее теории, ни практики, ни избирательной платформы.

— А практику социалистической партии ты знать не можешь, потому что у нее нет никакой практики.

— Дело в том, что я никакой политической практики вообще не имею. Кроме голосования за вашу партию. На хер. В Индии. В торговом представительстве Российской Федерации.

— Да .

— Кстати, там же была смешная картинка, про русскую политику. В Индии нас была довольно большая компания. И пошли дебаты: вот, народ какой несознательный, он то не делает, он того мало делает, о том-то недостаточно печется и прочее. Я говорю: что, вы осуждаете народ за слабую политическую активность? Ну, отвечают. Так вы, говорю, лучше б заткнулись! Сами поленились проголосовать со мной съездить! Жопу лень было поднять с лавки! У нас был люфт — пара часов, между самолетами, ждали местный рейс на Гималаи. Была возможность поехать в торгпредство России проголосовать, это совсем рядом. Решаются, может, судьбы страны… А вам — народ несознательный! Дико красивая получилась схема. Причем когда я пошел в кабинку со своим бюллетенем, подумал о том, что эти чекисты, которые считают голоса в посольствах, уже все нормально посчитали, как положено. Там, как мы любим, 99 процентов — за нерушимый блок и лично по имени-отчеству. Я великолепно понимал, что это все филькина грамота — мой бюллетень. Это был символический акт, который никого не е…ёт. И, естественно, мой бюллетень в сортир индийский отправили. Или на растопку костров, где жарят вдов умерших магараджей.

— Ха-ха!

— Ну, красивая ситуация?

— Да, очень.

— Русская политика! С умным видом сидят, вешают. Поучают. Асами жопу не могут поднять… Значит, 2000 год. Я тогда активно ездил по зонам.

— А что подвигло тебя? Почему вдруг? Что это за трансцендентальное «Русские сидят»?

— Началось с того, что однажды, едучи в машине, я услышал по радио выступление Валерия Абрамкина. Диссидента…

— Знаю, да.

— Он говорит: вот у нас комитет какой-то, по зонам ездим, помогаем. И я подумал: как интересно. Записал адресок, который он продиктовал: Лучников переулок, 4. Возле Политехнического музея, на задах бывшего ЦК комсомола. Ну и решил я интервью про это сделать. Нашел я, значит, Абрамкина… А он такой доходяга лагерный. Измученный туберкулезом. И он мне рассказал про свою жизнь. Говорит, что тюрьма — это настолько вещь отвратительная, что, если бы его вернуть обратно в 70-е, он бы сделал все, чтобы уйти с этой дороги, никогда не сесть. Он столько раз был близок к тому, чтобы там вскрыться. Ему уже ребята мойку достали. Ну, мойка — бритва в смысле. И когда он говорит, что та жизнь его смолола, когда он еще в этом откровенно признается — ну, во мне это вызывает глубочайшее уважение.

— Это может сломать кого угодно. Я считаю, что Шаламов прав — тюрьма не дает никакого позитивного опыта. Она дает опыт выживания. Я свое тольяттинское детство вспоминаю. Там нет ни одного светлого пятна. Только любовь. Любовь к одноклассницам — и все. А остальное — все это тактика выживания.

— Определение, которое кто-то из великих дал тюрьме: это уже полдороги к кладбищу. То есть действительно человек уже отправлен на списание, типа.

— Нет, это неправда.

— Алик, это наблюдение и мысль человека, который сам сидел. Действительно, там люди уже отчасти списаны. И я вот, когда описывал какие-то издевательства в русских тюрьмах над людьми и сравнивал с концлагерями немецко-фашистскими, то нашел вот такую грань, как мне кажется, весьма принципиальную. Что когда, допустим, фашисты издевались над людьми в лагерях, то в этом была своя логика: вот узников помучили, а дальше — газовая камера и крематорий. Нет обратной связи, нет возвращения оттуда в нормальный мир, не будет на него негативного разрушительного воздействия. Но когда в наших русских тюрьмах людей мучают, делают с ними невообразимое, а потом их выпускают обратно в наш мир! И зэки выносят всю ту мерзость к нам! В этом логики уже нет. И еще мне Абрамкин рассказывал про туберкулез, который принципиально не лечится — есть такие формы. Он рассказывал со знанием дела как туберкулезник зоновский. Если у человека туберкулез и он начал его лечить, чуть-чуть полечил и перестал, недолечил, то вот эти микробы — как они называются?