Альфред Кох - Ящик водки. Том 4

— Шалить — это такой казацкий термин.

— Возможно. Я помню такое переживание на этом пароходе — если говорить о стране, о ее устройстве, обжитости, перспективах. Поехал с нами один художник знакомый. Он думал: сниму-ка я ту самую колокольню у Калязина — ну, которая торчит из воды, с тех пор как там все затопили, на Волге, с этими ГЭС. Очень тонкий сюжет. И вот прямо по курсу показалась эта колокольня… Он побежал за фотоаппаратом в каюту. По пути упал. Ему стало плохо. Начали искать медиков, нашли Бильжо, а он психиатр. Откачивает больного как может. Но тем не менее надо «Скорую», у человека чего-то серьезное с сердцем. Ну, думаем, сейчас позвоним по мобиле, вызовем «Скорую», она приедет на берег, мы причалим, сгрузим художника, и его отвезут в реанимацию. Всего-то делов. Но ша! Мобила не берет. При том, что это самая что ни на есть центральная часть России, в районе Ярославля. Лучшие в стране места, на берегах раскрученной и пропиаренной по самое некуда Волги. Ладно, по рации связались, вон даже с просторов Мирового океана дозваниваются же в штаб флота. А что толку? Ни причалов, ни даже дорог, «Скорая» не подъедет. Как, а вон домики по берегам… А, так это люди по зимнику заехали, а в распутицу связи с внешним миром нет. О как. А это, повторяю, чудные, лучшие места. Короче, пока суд да дело, пока мы добрались до ближайшего шлюза, прошло часов шесть, и «Скорая» забрала, конечно, уже хладный труп. А он с семьей был, их и отправили всех. И, значит, отдыхающие приняли решение — объявить траур: человек умер, какие ж могут быть пляски с блядями? Все отменяем. Был такой порыв патриотический. Но ближе к ночи этот благородный порыв ослаб, люди к тому же выпили, настроение изменилось —и, естественно, пляски с блядьми таки состоялись.

— Ха-ха!

— Как ты понимаешь…

— По закону жанра.

— По закону жанра. Хотя это можно выдать за тризну, и тогда выходит политкорректно. Если вдуматься, языческая тризна — ничем не хуже комсомольской свадьбы, скажу я тебе… И вот тогда меня пронзила мысль, что самые лучшие места России, даже самые лучшие — не заселены народом. По этим берегам должны стоять хорошие дома, там должны люди жить, должна быть проложена скоростная железная дорога на Москву. Поработал — сел на электричку, и ты через час на Волге, на канале отдыхаешь. Но нет! Ты понимаешь, насколько это ужасно — в лучших местах России и то не ступала нога человека. Ни хера там нет. Пустая страна, пустая!

— Так трагично звучит. Да полный п…дец.

— Да, пустая… Вот эта смерть, этот Калязин затопленный…

— Вот это изображение державы перед пустотой! Как наши кагэбэшники кочевряжатся постоянно, изображая империю при отсутствии подданных! Поданные, которые есть, — они в каких-то норах, в каких-то подвалах… Это совершенно другая идеология. Какая на хер демократия! Когда людей нету! Страна не за-се-ле-на.

— У тебя тоже дочка хочет менять квартиру на меньшую.

— Да. Старшая.

— То есть она догадалась, что незаселенные пространства — это невыгодно и неудобно, и неправильно.

— Да… Понимаешь, это странно, очень странно.

— Пример того, как люди выкручиваются, — это город Мышкин. Туда заходит иногда пароход, который открывает и закрывает сезон. Мышкин — это такой глухой поселок, который благодаря пароходу, который пару раз в год заходит, стал немножко подниматься. Люди начали какие-то промыслы развивать, мышей делать бутафорских. И еще устроили они музей водки. А на рынке в Мышкине вобла дороже, чем у вас в Жуковке. Сдурели ребята. У них там связка воблы — по деньгам как зарплата месячная. Это несправедливо. А иногда пароход заходит в Углич.

— А я в тех местах только в Костроме был.

— Нет, в ней я не был.

— О, ебтить! Там же этот самый Ипатьевский монастырь, где хранили династию Романовых, куда Иван Сусанин не довел поляков.

— Сборную Польши.

— Да, сборную Польши. Я там был как экскурсант. У меня там у товарища родители жили, так мы у них ночевали. Ходили в Ипатьевский монастырь и смотрели ровно эту обитель, где жил Миша Романов.

— Как Анджапаридзе. Случайно, 9 раз подряд. Так вот однажды, когда пароход встал в Угличе, пошли мы в город с Васей, в смысле с Андреем Васильевым. То есть я пошел искать пиво — и он пошел, и мы встретились. И, значит, идем. А там в центре города стоит этот храм, как он называется — забыл, ну, где царевич Димитрий и все дела скорбные… Я Васю так толкаю локтем в бок и говорю: видишь, храм стоит? Так на этом самом месте Березовский зарезал царевича Димитрия. Я не помню, что Вася ответил, но по сути тут крыть нечем. Представляешь такую картину маслом в Третьяковке? «Березовский убивает царевича Димитрия».