Альфред Кох - Ящик водки. Том 4

— Симпатичен — это для меня круче, чем великий.

— Да? То есть, условно говоря, Чехов тебе более симпатичен, чем великий?

— Да. Если ты мне симпатичен — значит, это для меня круто. А если я о тебе не думаю, то ты мне по херу.

— Если говорить о русском языке, то я понимаю, что я никогда не смогу писать, как Чехов.

— Какие твои годы!

— Мне уже столько лет, во сколько Чехов уже умер. Поэтому это исключено.

— Но Лев Толстой в твои годы был еще мальчик.

— А Лев Толстой с точки зрения инструментария был довольно слабый. Пушкин был сильный, но он тоже уже умер. Лермонтов был сильный, но он тоже уже умер. Я остался один.

— Ты забыл, что я, б…, еще жив.

— Ты не дорожишь русским языком. Я смотрю на твою пунктуацию, на твои слова — нет, ты не дорожишь языком.

— Да? Невнимательно ты читаешь меня, — ответил классик классику.

— А Бунин, да, еще жив был. Сколько лет ему было, когда он умер?

— 72, что ли.

— Вот. Писал по-русски. Горький. Горький, кстати, неплохо руководил русским языком.

— Горький смазался как-то весь от своего большевизма — он как Ходорковский вернулся с Запада за каким-то хреном.

— Ха-ха! Это ты сейчас выдумал?

— Конечно.

— Ему приставили девушку-кагэбэшницу.

— Обоим, Горькому и Ходорковскому, сказали: мы ваши активы поставим на службу рабочим и крестьянам. Только Ходорковского всерьез законопатили…

— А Горького хотя и отправили на Беломоро-Балтийский канал, но в ознакомительную поездку.

— Я читал, что он кого-то освобождал там.

— Да ладно!

— На канале.

— Все это детский лепет. Чистый мудак был. Старый идиот: из Сорренто приехал в Москву!

— А ты бы в 37-м не поехал из Сорренто в Москву?

— Нет.

— А я вот в Сорренто не был, поэтому мне трудно говорить о том, какое бы я принял решение.

— Да, действительно. Мы говорим в разных весовых категориях.

— А в Москве, в отличие от Сорренто, я бывал. Вчера буквально там был. Да… И Веня в Сорренто не был. При том, что он уже был велик, на тот момент конца советской власти. Его книги издавались по всему миру, уже реально какие-то бабки ему присылали. Он выступал в ЦДЛ. Естественно, его куда-то звали на Запад. Не только выступать, но и сделать операцию на горле, чтоб он еще пожил. Так представляешь, ему наши не дали визу выездную!

— Да? Вот прелесть.

— Сказали: вы, Веня, подохнете здесь. На Запад мы не пустим вас делать операцию! Представляешь?

И он жил и умирал ровно с тем вот, что чекисты не пустили его на продление жизни на Запад.

— Ас другой стороны, сейчас бы исписался весь…

— Он вообще писал мало.

— Он был бы вторичен. Его бы везде возили как живого классика. Он был бы пустой, как бубен шамана.

— А кого возят из живых классиков?

— Войновича, например.

— А Битова что-то не возят.

— Евтушенко зато возят. И Плисецкую. Куда-нибудь в Экибастуз, с творческими вечерами. И местная интеллигенция на них там ходит вся.

— Так скоро и мы начнем в Экибастуз торить тропинку.

— Ха-ха! Так бы и Веничка ездил. Абсолютно правильно кагэбэшники поступили.

— Ну, они всегда поступают почему-то правильно.

— Вот, они сделали из него мученика. Сейчас уже роль литературы упала. Ну писатель — кого это е…ёт? В общем, никого.

— Да. Это наше частное дело. Еще в 2000 году я начал участвовать в открытии и закрытии навигации на реках региона. Объясню: есть такой человек, Канторович Вова, который, когда учился, делал вид, что он родственник академика Канторовича, и ему за это ставили пятерки.

— Я, между прочим, был знаком с академиком Канторовичем.

— Да ты что!

— Да. Мой научный руководитель, царствие ему небесное — открывай еще бутылочку, — был партнером у академика Канторовича, и они довольно тепло дружили. И я какую-то даже бумажку передавал ему из Питера в Москву. Я видел его живьем.

— Ну, старик, у каждого в жизни свой Канторович. Мой Канторович — совладелец турфирмы «КМП», у него серьезные дела, какие-то офисы в Париже.

— Ты рассказывал.

— И вот я стал плавать, открывать и закрывать сезоны. Там так: в пятницу вечером выплывает пароход куда-нибудь в Ярославль, а возвращается в воскресенье вечером. Все это с заездом в Углич или в Мышкин. И вот там люди более-менее знакомы друг с другом, веселые, они там берут стриптизерш, фокусников, кто-то поет, играет, кто-то шашлыки жарит на берегу. Это настолько чудное мероприятие, что, когда мне случается пропустить его, я переживаю: эх, сейчас бы с ребятами плыл на пароходе, а меня нелегкая журналистская судьба снова забросила в Париж. Я вот скучаю, а они таи напиваются, шалят…