Журнал - «Подвиг» 1968 № 04

Жюль Грак заметил, что продавщица смотрит на них, вытаращив глаза. Она видела всю эту сцену, не совсем поняла, что же, собственно, произошло, и была ошеломлена.

Он ласково улыбнулся ей и, приложив палец к губам, попросил ее не двигаться с места. Продавщица тоже улыбнулась. Она натерпелась страху, ко немцы все-таки остались в дураках. Жюль Грак вздохнул с облегчением.

И все же настойчивая мысль не давала ему покоя. Откуда она знает этого боша?

XX

Посасывая трубку, Тентен отодвинул тарелку с крошками сыра и кожурой от яблок.

— Маринетта, приготовь нам кофе!

В маленькой кухне было уютно, из приемника тихо лилась знакомая мелодия — любимая песенка Тентена «Моя любовь». Но было у нее и другое название — «Улица нашем любви». Это была сама эпоха, записанная нотными знаками и снабженная ничего не значащими словами.

— Это, конечно, не Вагнер, — насмешливо произнес Тентен, когда песня закончилась. — Зато всем нравится, правда?

Андре Ведрин засмеялся и пожал плечами, а Маринетта, возившаяся у плиты, неожиданно повернулась к мужу и проговорила:

— А я и не знала, что ты любишь этого музыканта!

Мужчины весело расхохотались, а Маринетта обиженно отвернулась, не понимая, что их так развеселило.

— Э, нет, Маринетта, это не я, а Деде любит этого композитора, — пояснил Тентен, делая такое ударение на последнем слове, что самое слово как бы раздвоилось: Андре понял его как намек на обстоятельства, известные им одним, Маринетта — по-своему: как упрек в незнании.

Она оставила кофейник и согласно кивнула.

— Я же и говорю, Тентен, композитора!

Андре немедленно решил вмешаться в милый семейный разговор, который мог завести в бог знает какие дебри.

— Не обращайте на него внимания, Маринетта. Сегодня Тентен не в ударе, — и примирительно пояснил: — Знаете, композитор обязан быть немного и музыкантом.

Она поблагодарила его улыбкой за столь ценное популярное объяснение.

А за окном разбушевалась метель. Где-то в глубине комнат часы пробили половину третьего, их мелодичный звон прозвучал успокаивающе и одобрительно.

Наступило блаженное послеобеденное молчание, прерываемое шумом кофейника и попыхиванием трубки Тентена.

Андре Ведрин отяжелел от сытного обеда и, совершенно забыв об опасностях военного времени, благодушно подумал, что сейчас было бы в самый раз вздремнуть. Но Тентен вывел его из дремоты.

— Ну, так как, — спросил он, гася трубку, — вы все вытащили у этих проституток из «Папируса»?

— Тентен! — укоризненно произнесла Маринетта. — Не будь грубияном.

Это был один из многочисленных эпизодов многолетней домашней войны, которую вела неутомимая Маринетта, все еще не потерявшая надежды приучить мужа выражаться языком, избавленным от пагубного влияния фольклора. Однако Тентен невозмутимо шел избранной дорогой:

— Они же, эти скупердяи, от злости накладут в штаны, когда увидят, как там похозяйничали.

Маринетта только вздохнула. Андре Ведрин согласился с Тептеном

— Еще бы! Мы конфисковали у них три охотничьих ружья и множество патронов к ним.

— Да ну? Вот это молодцы! Представляю себе их рожи.

Тентен развеселился. Он хлопал себя по бедрам, словно сам принимал участие в операции, и энергично жестикулировал.

Кухня наполнилась приятным ароматом кофе. Каждый положил себе сахар, и разговор продолжался.

— Кто-кто, а эти блюдолизы наверняка и не подозревали, что у них кое-что конфискуют.

— Это будет для них уроком.

— Еще бы! У палки-то два конца.

Маринетта не любила вмешиваться в их дела. Хотя она и понимала, что бороться надо и даже необходимо, но некоторые действия Сопротивления она порицала. Они ранили ее религиоз ную душу и противоречили ее моральным принципам. Безграничная доброта у нее часто переходила в христианское всепрощение.

Тентен и Андре Ведрин никогда и ни в чем не таились от нее, зная, что она умеет молчать.

«У этого святого создания, — любил повторять Тентен, — душа мученицы. Она скорее даст разрубить себя на кусочки, чем выдаст, но еще и палача своего простит. Если бы все святые были хоть немного похожи на нее, я первый бы двинулся в крестовый поход верхом на муле. Слово чести!»

Андре допил кофе, полакомился остатками сахара на дне чашки и закурил сигарету, думая о том, что настали трудные времена даже с табаком, а этого еще никогда не было. Он глубоко затянулся, чтобы подольше задержать в легких дым. Теперь и дым слишком дорого стоит.