Журнал - «Подвиг» 1968 № 04

— Думаешь, они пойдут жаловаться в полицию? — неожиданно спросил Тентен.

— Кто? — не понял Андре.

— Владельцы «Папируса», кто же еще!

— А! Не знаю. Признаться, меня это мало волнует.

— Да неужели?

Тентен сощурил глаза и хитро улыбнулся. Если не замечать его бычьей шеи и мускулистого тела, могло показаться, что это сидит какой-то смешливый мальчик, который собирается выкинуть веселую штучку.

Андре внимательно посмотрел на него. «Что еще придумал этот чертов шутник?»

Наконец Тентен решился:

— А скажи-ка мне. Деде, был ли согласен Мато, чтобы в операции «Папирус»…

Андре понял, куда клонит старик, и почти грубо перебил его:

— Тоже сказал! Ты, по-моему, не хуже меня знаешь, что я имел право принимать в ней участие.

Тентен сам был не рад, что затронул этот больной вопрос и позволил себе шутить по этому поводу. Он попытался перевести разговор на другое:

— А ты сказал им, чтобы сразу же после операции они покрасили машину?

Андре выжидал: помочь ли Тентену выпутаться из неловкого положения, в которое он сам себя поставил? Или продолжать разыгрывать обиженного?

Тентен смотрел на него, не сводя глаз: так старый, опытный медведь смотрит на своего непослушного детеныша. Растроганный Андре молча стиснул широкую лапищу своего друга. Чтобы успокоить Маринетту, которая присутствовала при этой сцене, ответил, скрывая волнение:

— Машину? Она уже принадлежит наверняка новому хозяину — винодельцу или бакалейщику. На Макса вполне можно положиться. Он парень не промах.

Тентен согласился.

— А куда ты думаешь спрятать Кола?

— В Сен-Жаке, в развалюхе тетушки Пншено. Там у нее овцы. Через неделю или две переправим к маки.

— Ты уверен в нем?

— Да, но кое-что предпринял. Завтра утром, когда мы будем забирать его с собой, парни тайком будут наблюдать и в случае чего немедленно вмешаются. Я все предусмотрел, даже машина есть. А домик, где они будут жить, мы несколько дней не будем выпускать из виду. Обо всем я позабочусь сегодня же…

Наступило молчание. Маринетта принялась убирать посуду. Андре закурил сигарету и задумчиво проговорил:

— Кола рассказал мне об одном парне по фамилии Бурдийа. Он умер под пытками гестаповцев. Они обвиняли его в убийстве офицера, того, возле комендатуры… Кола уверял меня, что он не был к этому причастен. Я тоже так думаю.

Андре вдруг вскипел:

— Боже мой! Хотел бы я знать, кто это так развлекается, уничтожая одного за другим офицеров немецкого гарнизона!

— Во всяком случае. Кола к этому отношения не имеет, — сказал Тентен. — Оставь это, не забивай себе голову глупостями. Подумаешь, тремя негодяями стало меньше…

— И на пятнадцать заложников больше.

— Ничего не попишешь. Не разбив яиц, не приготовишь яичницу. Удивительно, почему они не устроили облаву на бульваре Шарко, как после покушения перед комендатурой?

— Ничего удивительного. Того боша, говорят, укокошили накануне. У них не было ни одного шанса найти виновного, вот и довольствовались пятнадцатью заложниками.

Телефонный звонок прервал их разговор.

XXI

Немцы прекратили обыск. Человек десять из полевой жандармерии, взвод солдат вермахта и несколько агентов гестапо остались в магазине и на улице перед выходами. На всякий случай. В огромном помещении, где несколько минут назад звучали грубые солдатские голоса, стояла мертвая тишина. Люди переговаривались шепотом, словно в соборе; они еще не успели опомниться и выходили из магазина угнетенные и настороженные.

Продавщицы остались на своих местах, ожидая, когда посетители покинут магазин. На сегодня торговля окончилась, можно идти домой. Ни сил, ни желания работать не осталось — страх вытеснил их.

Страшная напряженность сменилась усталостью. Что делать дальше? Не было произнесено ни единого слова, но Мари-Те и Жюль Грак прекрасно понимали друг друга. Отойти от шкафа они не решались. Но и остаться здесь — значит обратить на себя внимание. Не бросить же русского в его ненадежном тайнике — чуть ли не на виду у всех. Даже их молчание говорило о том, что такой вариант абсолютно исключался. Но как незаметно выпустить его? Что делать? Боже, что делать?

Мысль работала лихорадочно, но все, что приходило в голову, казалось невыполнимым. В лучшем случае им удастся на час — два оттянуть арест русского. И все-таки выход должен быть!

Нервы были напряжены до предела, придумать что-либо реальное не удавалось. Они находились на той грани отчаяния, когда легко утрачивается осторожность и совершаются самые непоправимые ошибки.