Джеффри Арчер - Прямо к цели

Ее крик, наверное, был слышен каждому жильцу в подъезде «Б».

Первый из студентов, оказавшийся на месте происшествия, обнаружил распростертое тело молодой женщины, лежавшей вниз лицом посередине комнаты. Колени у него подкосились, учебники выпали из рук, и его стало тошнить. Судорожно хватив воздуха, он поспешно развернулся и на четвереньках стал выбираться из кабинета. Второй раз он не в силах был увидеть зрелище, которое открылось ему вначале, когда он попал в квартиру.

Доктор Трумпер продолжал тихо раскачиваться под балкой на потолке.

Прошли три бессонные ночи. На четвертое утро я вместе с многочисленными друзьями Дэниела, его коллегами и студентами отстоял службу за упокой его души в университетской церкви. Каким-то образом мне удалось вынести эту муку и продержаться до конца недели, во многом благодаря Дафни, тихо и умело устраивавшей все необходимое. Кэти не могла присутствовать на панихиде, так как находилась под наблюдением в адденбрукской больнице.

Я стоял рядом с Бекки. Хор пел «Быстро опускается вечер». Мой затуманенный мозг пытался восстановить события последних трех дней и обнаружить в них хоть какой-то смысл. После того как Дафни сообщила мне, что Дэниел лишил себя жизни, — тот, кто выбрал ее для этой миссии, понимал значение слова «сострадание», — я немедленно выехал в Кембридж, упросив ее ничего не говорить Бекки, пока я сам не узнаю, что же произошло в действительности. Часа через два, когда я приехал в университетский городок, тело Дэниела уже было снято, а Кэти отправлена в Адденбрук в состоянии шока. Полицейский инспектор, занимающийся расследованием дела, проявил максимум внимания ко мне. Позднее я побывал в морге и опознал тело, воздавая должное Богу за то, что он хотя бы избавил Бекки от последней встречи с сыном в этом заледенелом помещении.

«Не оставь меня, Господи…»

Я сказал полиции, что не могу представить себе причины, по которой Дэниел мог бы лишить себя жизни, — он только что обручился, и я никогда еще не видел его более счастливым, чем в последнее время. Затем инспектор показал мне его предсмертную записку: стандартный лист с единственным абзацем, написанным от руки.

— Они обычно оставляют записки, вы знаете, — сказал он.

Я не знал.

Перед глазами поплыли слова, написанные аккуратным академическим почерком Дэниела:

Теперь, когда я не могу жениться на Кэти, мне больше незачем жить. Ради Бога, позаботьтесь о моем ребенке.

Я, должно быть, повторил про себя эти слова не меньше сотни раз, но так и не смог понять их смысл. Неделей позднее доктор подтвердил в своем отчете коронеру, что Кэти не была беременна, и исключил всякую возможность выкидыша. Я вновь и вновь возвращался к этим словам. Был ли в них какой-то скрытый от меня смысл, и смогу ли я когда-нибудь понять его последнее послание?

«И ныне чего ожидать мне, Господи? Надежда моя на тебя».

Следователь позднее обнаружил за каминной решеткой какое-то сгоревшее письмо, разобрать которое было совершенно невозможно. Затем мне показали конверт, в котором, по мнению полиции, ранее находилось письмо, и спросили, не смогу ли я узнать почерк. Присмотревшись к тонким и резким линиям, которыми были выведены слова «д-ру Дэниелу Трумперу», я ответил: «Нет», — сказав тем самым неправду.

Письмо было доставлено лично, как сообщил мне детектив, где-то перед полуднем мужчиной с рыжими усами и в твидовом пиджаке. Это все, что запомнил видевший его студент, если не считать того, что он, похоже, хорошо знал, куда идет.

Я спрашивал себя, о чем таком могла написать зловредная старуха Дэниелу, что он покончил с жизнью. Даже если Дэниел узнал, что его отцом был Гай Трентам, то этого было бы недостаточно для принятия такого решения, тем более что он уже встречался с миссис Трентам и пришел с ней к соглашению года три назад.

Полиция нашла еще одно письмо на столе Дэниела. Оно было от ректора Королевского колледжа в Лондоне и содержало официальное предложение возглавить у них кафедру математики.

«И не будет мне утешения…»

Из морга я поехал в адденбрукскую больницу, где мне позволили провести некоторое время у постели Кэти. Хотя глаза ее были открыты, она совершенно не узнала меня и целый час, пока я стоял рядом, не мигая смотрела в потолок, никак не реагируя на мое присутствие. Когда я понял, что помочь ей ничем невозможно, я тихо покинул палату. Старший психиатр, доктор Стивен Аткинз, поспешно вышел из своего кабинета и попросил уделить ему минуту.