Джоди Пиколт - Хрупкая душа

Думаю, в жизни каждой женщины наступает момент, когда она осознаёт, что значит быть матерью. Моя биологическая мать, должно быть, осознала это, когда прощалась со мной и отдавала меня медсестре. Мама, которая меня вырастила, скорее всего, осознала это, когда усадила меня за стол и призналась, что я удочерена. К твоей же матери осознание, я думаю, пришло тогда, когда она решилась подать иск, невзирая на общественное порицание и личные сомнения. Мне казалось, что быть хорошей матерью означало рискнуть любовью своего ребенка ради своей любви к нему.

— Я так хотела второго ребенка… — полушепотом пробормотала Шарлотта. — Я хотела, чтобы мы с Шоном вместе познали это чудо. Хотела, чтобы мы вместе водили ее в парк и катали на качелях. Хотела печь ей печенье и ходить на ее школьные спектакли. Хотела научить ее кататься на лошади и на водных лыжах. Хотела, чтобы она заботилась обо мне, когда я состарюсь. — Тут Шарлотта подняла глаза на меня. — А не наоборот.

Я почувствовала, как волоски у меня на голове встали дыбом. Я отказывалась верить, что женщина, даровавшая новую жизнь, пойдет на попятный, едва у этой новой жизни начнутся трудности.

— Думаю, все родители понимают, что небо не всегда безоблачно, — сухо прокомментировала я.

— Я не была наивной дурочкой, у меня уже росла одна дочь. Я знала, что буду лечить Уиллоу, если она заболеет. Знала, что придется вставать среди ночи, если ей приснится кошмар. Но я не знала, что болеть она будет неделями. Годами. Не знала, что вставать придется каждую ночь. Не знала, что ее болезнь нельзя будет вылечить.

Я опустила глаза, притворившись, будто расправляю какие-то бумаги. А если и моя мать отреклась от меня, потому что я не оправдала ее ожиданий?

— А как же Уиллоу? — Я решила без затей ее спровоцировать. — Она же умная девочка. Как она, по-вашему, почувствует себя, когда услышит, что родная мать жалеет о ее рождении?

Шарлотта вздрогнула.

— Она знает, что это не так. Я не представляю своей жизни без нее.

У меня в голове как будто выбросили предупредительный красный флажок.

— Погодите-ка. Не вздумайте произносить этих слов. Даже не намекайте на это. Миссис О’Киф, если вы подадите этот иск, вы должны быть готовы заявить под присягой, что если бы знали о болезни дочери заранее, если бы вам предоставили выбор, то вы бы прервали беременность. — Я дождалась, пока наши взгляды пересекутся. — Вы сможете это сделать?

Она отвернулась и посмотрела на что-то в окно.

— Разве можно скучать по человеку, с которым не знаком?

В дверь постучали, и секретарша просунула голову в кабинет.

— Извини, что отвлекаю, Марин, — сказала Брайони, — но у тебя на одиннадцать назначена встреча.

— Уже одиннадцать?! — Шарлотта мигом подскочила. — Я опаздываю. Уиллоу будет волноваться.

Поспешно схватив сумку и перекинув ремешок через плечо, она выбежала из кабинета.

— Я вам перезвоню! — крикнула я ей вдогонку.

Только вечером, задумавшись о словах Шарлотты О’Киф, я наконец поняла, что она ответила на мой вопрос об аборте другим вопросом.

В субботу вечером, а точнее — в десять часов, мне стало ясно, что я качусь в ад.

Именно по субботам вечером вспоминаешь, что каждый открыточный городок в Новой Англии болен раздвоением личности, а каждый улыбчивый парень, пышущий здоровьем на страницах «Янки», может с перепою отрубиться на полу ближайшего бара. В субботние вечера одинокие ребята пытались повеситься в шкафах собственных комнат общежитий, а девочек-старшеклассниц насиловали студенты-первокурсники.

В субботу вечером можно поймать водителя, который выписывает такие замысловатые кренделя, что становится ясно: еще минута-другая — и он обязательно кого-нибудь собьет. В этот вечер я дежурил у банковской стоянки, когда мимо, практически по желтой разделительной полосе, проползла белая «тойота». Включив «мигалку», я отправился следом, ожидая, когда автомобиль наконец съедет на обочину.

Я вышел и подошел к окну водителя.

— Добрый вечер, — начал я. — Вы знаете, почему…

Но я не успел выяснить, знает ли он, почему его остановили: стекло опустилось, и я узнал нашего священника.

— О, это ты, Шон! — приветствовал меня отец Грейди. Его вечно встопорщенные седые волосы Амелия называла «прической под Эйнштейна». На его шее белел типичный клерикальный воротничок. Остекленевшие глаза горели.

Я не сразу собрался с мыслями.

— Отче, я вынужден попросить у вас права и документы на машину…