Харуки Мураками - Норвежский лес

Наоко уселась с ногами на диван и уткнулась в колени подбородком.

— Знаешь, мне хочется больше узнать о тебе, — сказала Наоко.

— Говорю же, обычный. Из простой семьи. Воспитывался как и все. Лицом — так себе. Успехи в учебе — посредственные. В голове — обычные мысли.

— А разве не твой любимый Скотт Фицджеральд писал: «Нельзя доверять человеку, считающему себя обычным»? Помнится, я брала у тебя эту книгу почитать, — поддразнила меня Наоко.

— Точно, — признал я. — Но я не умышленно так сказал. Просто на самом деле я считаю себя обычным человеком. Вот, ты, например, можешь найти во мне что-нибудь необычное?

— Естественно, — удивилась Наоко. — Разве ты не понимаешь? Если бы не так, думаешь, я легла бы с тобой в постель? Или ты думал, что я пьяная, и мне уже все равно, что и с кем?

— Нет, конечно, я так не считаю.

Наоко молчала, разглядывая свои носки. Я тоже не знал, что сказать, и пил вино.

— Сколько у тебя было женщин? — как бы очнувшись, тихо спросила Наоко.

— Восемь или девять, — признался я.

Рэйко прекратила играть и неожиданно положила гитару на колени.

— Тебе, поди, еще и двадцати нет? Как же ты живешь?

Наоко молчала и пристально смотрела на меня ясным взглядом. Я рассказал Рэйко, как переспал, а затем расстался с первой своей девчонкой. И что при этом почему-то так и не смог ее полюбить. А затем рассказал и о том, как идя на поводу у Нагасавы, спал с незнакомыми девчонками.

— Я не оправдываюсь, но было тяжело, — сказал я Наоко. — Почти каждую неделю встречаться и разговаривать с тобой, сознавая, что в твоем сердце — лишь Кидзуки. От одной этой мысли становилось тягостно. Может, поэтому я спал с чужими.

Наоко несколько раз кивнула, затем подняла голову и посмотрела мне в лицо.

— Помнишь, ты спросил тогда, почему я не спала с Кидзуки? Ответить?

— Пожалуй, будет лучше.

— Я тоже так думаю. Мертвый навсегда останется мертвецом. А нам нужно жить дальше.

Я кивнул. Рэйко раз за разом отрабатывала сложный пассаж.

— Мне хотелось близости с Кидзуки. — Наоко сняла заколку, распустила волосы и принялась крутить в пальцах пластмассовую бабочку. — Естественно, он тоже хотел меня. Мы пробовали много раз, но все было тщетно. Ничего не получалось. Почему, я тогда не знала, как, впрочем, не знаю и сейчас. Я любила Кидзуки. Если он хотел, я была готова сделать для него все, что угодно. Но не получалось.

Наоко опять собрала и заколола волосы.

— Внутри все было сухо, — тихо сказала она. — Не раскрывалось. Ничуть. И было больно. Сухо… и больно. Мы пробовали. Пробовали по-разному. Но ничего не помогало. Пытались чем-нибудь смочить, а боль не проходила. Поэтому я всегда делала рукой или ртом… Понимаешь?

Я молча кивнул. Наоко разглядывала в окно луну. Она казалась большой и яркой.

— Была б моя воля, ни за что не стала бы тебе этого рассказывать. Слышишь? Была б моя воля, спрятала бы все это глубоко внутри. Но ничего не поделаешь. Об этом не получается молчать. Я сама ничего не могу понять. Потому что когда я спала с тобой, внутри было очень влажно. Ведь так?

— Да, — ответил я.

— Я… в тот день хотела тебя. Едва мы встретились, я хотела тебя. И все время ждала, когда ты меня обнимешь. Обнимешь, разденешь, начнешь меня ласкать и войдешь в меня. Я никогда раньше так не думала. Почему? Почему так получается? Ведь я вправду любила Кидзуки.

— А меня не любила, но при этом… Так?

— Прости, — сказала Наоко. — Я не хотела тебя обидеть. Но пойми правильно. У нас с Кидзуки были какие-то особые отношения. Мы играли вместе с трех лет. Мы всегда были вместе, разговаривали, понимали друг друга. Так и росли. Первый раз поцеловались в двенадцать лет. Как это было прекрасно… У меня тогда впервые начались месячные, и я пришла вся в слезах к нему — так мы были близки. Поэтому после его смерти я перестала понимать, как вести себя с людьми. И что значит — любить человека.

Она пыталась взять стоявший на столе бокал, но выронила из рук. Бокал упал на пол и покатился, вино разлилось по ковру.

— Хочешь вина? — спросил я у Наоко. Она некоторое время молчала, а потом вся затряслась и заплакала. Она согнулась пополам, спрятала лицо в ладонях, и так же, как тогда, рыдала взахлеб. Рэйко отложила гитару, подошла к Наоко и нежно погладила ее по спине. Положила руку ей на плечо, и Наоко, как младенец, прижалась к ее груди.

— Слушай, погуляй где-нибудь минут двадцать, а? За это время, думаю, все образуется.

Я кивнул, встал, надел поверх рубашки свитер и извинился перед Рэйко.