Харуки Мураками - Норвежский лес

Никто здесь не обращал на меня особого внимания, никто не рассматривал в упор и даже не замечал моего присутствия. Мое появление было для них обычным фактом.

Только один раз человек в халате внезапно обернулся и поинтересовался, сколько я здесь пробуду.

— До среды, — ответил я.

— Хорошая сейчас пора. Здесь. Но непременно приезжайте зимой. Так хорошо — все в снегу.

— Наоко, может быть, уедет отсюда до снега, — сказала ему Рэйко.

— И все же зимой хорошо, — повторил он очень серьезно, и мои сомнения стали только основательней.

— Какие разговоры ведут эти люди? — спросил я у Рэйко. Похоже, она не поняла суть вопроса.

— Как какие? Обычные. О событиях прошедшего дня, о прочитанных книгах, о погоде на завтра. Или ты ждешь, что кто-нибудь встанет и закричит: «Сегодня белая медведица съела звезды, поэтому завтра пойдет дождь!»

— Нет, я не об этом. Просто, все говорят так тихо, что я невольно подумал: о чем?

— Действительно, здесь тихо, поэтому люди естественным образом начинают и говорить тихо. — Наоко аккуратно сложила рыбьи кости на край тарелки и вытерла платком рот. — К тому же нет никакой необходимости разговаривать громко. Как и уговаривать собеседника, или привлекать его внимание.

— Пожалуй, так, — согласился я, но за тихим спокойным ужином среди этих людей я вдруг понял: удивительно, мне не хватает людской суеты. Вдруг стали милы смех, бессмысленные окрики и надменные фразы. Одно время мне действительно надоела вся эта канитель, но сейчас, жуя в странной тишине рыбу, я не мог найти себе места. В столовой — как на выставке специфических инструментов и механизмов: в определенном месте собрались эксперты определенной сферы и обмениваются информацией, понятной только им.

После ужина мы вернулись в комнату. Наоко с Рэйко собрались сходить в общую баню — здесь же, в блоке «С».

— Если хочешь, прими душ, — уходя, сказали они.

— Хорошо, — ответил я. Женщины ушли, а я разделся, залез под душ, вымыл голову и, ероша волосы под феном, поставил пластинку Билла Эванса. И вскоре поймал себя на мысли, что несколько раз крутил эту пластинку в день рождения Наоко. В ту ночь, когда она плакала, а я ее обнимал. Прошло каких-то полгода, но мне казалось, что минула вечность. Наверное, потому, что я много раз мысленно возвращался к событиям той ночи — так часто, что время растянулось и окончательно исказилось.

Ярко светила луна, я выключил лампы и, лежа на диване, слушал Билла Эванса. Падавший в окно лунный свет вытягивал тени предметов и очень бледно, словно разбавленной тушью, окрашивал стены. Я достал из рюкзака металлическую флягу с коньяком, отхлебнул и, не торопясь, проглотил. Я чувствовал, как тепло медленно перемещается из горла в желудок, а оттуда — во все уголки тела. После еще одного глотка я закрыл крышку и сунул флягу в рюкзак. Казалось, луна покачивается под музыку.

Наоко и Рэйко вернулись минут через двадцать.

— Вот ты нас напугал. Смотрим с улицы, а окна — темные, — сказала Рэйко.

— Грешным делом подумали, что ты собрал вещи и укатил назад в Токио, — вторила ей Наоко.

— Еще чего… Просто давно не видел такую яркую луну — вот и погасил свет.

— Разве это не прекрасно? — воскликнула Наоко — Рэйко, помнишь, у нас оставались свечки после того, как отключали свет. Где они?

— В ящике кухонного стола… вроде бы…

Наоко сходила на кухню и принесла толстую белую свечу. Мы зажгли ее, накапали на тарелку воска и закрепили, чтобы не упала. Рэйко прикурила от огонька. В округе по-прежнему было тихо. Мы втроем сидели вокруг пламени, и начинало казаться, что лишь мы и остались на окраине этого мира. На белой стене перекрещивались и путались ровные тени луны и нервные тени свечи. Мы с Наоко сели рядом на диван, а Рэйко разместилась в кресле-качалке напротив.

— Ну как, выпьем вина? — спросила она у меня.

— А что, здесь можно выпивать? — слегка удивился я.

— Вообще-то нельзя, — почесывая мочку уха, смущенно ответила Рэйко. — Просто все смотрят сквозь пальцы. Вино, там, пиво… главное — не напиваться. Я прошу одного знакомого из персонала, вот он меня понемногу и снабжает.

— Иногда любим поддать на пару, — шутливо сказала Наоко.

— Хорошо вам.

Рэйко достала из холодильника и откупорила бутылку белого вина, принесла три фужера. Вино легкое и приятное — будто его сделали здесь же, на заднем дворе. Закончилась пластинка, Рэйко достала из-под кровати гитарный чехол, слегка подстроила инструмент и неспешно заиграла фугу Баха. Пальцы местами не поспевали, но играла она душевно. Как-то тепло и близко. В самой игре звучала радость.