Вісім. Жіноча мережева проза

Нет, ну конечно, можно. Каждый день бутылка коньяка — и можно жить, пока не разорвется сердце. А иначе ведь как? Как жить без нее, без своей половинки? Как?

Она не появилась до самого вечера, и я решила выйти на улицу, потому что надо же было хоть что-нибудь делать. И я села на скамейку у троллейбусной остановки, потому что так я могла видеть окна своей квартиры и кусочек двери в подъезд, и я бы не пропустила ее, если бы она вернулась домой.

Тани — это она, Таня — это я.

Вечерело, зажигались звезды, машины мчались домой. Мимо проходили ночь и припозднившиеся люди. А ее все не было.

Я досидела на скамейке до трех ночи, прихлебывая коньяк, а потом вернулась домой и как-то неожиданно рухнула спать. А утром я нашла на столе записку, обрывок бумаги — «мост, 3». Значит, на мосту, в три часа ночи. На каком мосту — понятно, на ее любимом мосту: заброшенный мост между правым и левым берегом города; она могла на нем стоять часами, глядя вниз. Я боюсь высоты, я не понимала ее, у меня кружилась голова. А она ведь еще любила гулять по перилам, балансируя на грани: вот-вот соскочит — то ли в бездну, то ли на настил. Дразнила меня: «Ну что же ты, ну подойди, подойди».

А еще она учила меня правильно резать вены, а я ее — заправлять ногу за голову.

Мне бы заснуть, чтоб не потерять ее. Сейчас, сейчас, тотчас же — иначе она улетит, бесследно исчезнет, и смех ее растает в звездной пыли. Закрываю глаза и всеми силами теряю сознание, теряюсь из сознания — оно мне не нужно сейчас. Ищу ее, ее скуластое лицо, ее серые в крапинку глаза, ее запах.

Но я не засыпаю — не сейчас, не здесь. Такой роскоши я себе не позволю.

На мосту в три часа ночи было холодно, дул ветер, и ни души не было, только она сидела, привалившись к перилам. И я побежала к ней, не понимая, почему стискивает сердце, почему немеет внутри.

— Я ухожу, — сказала она мне, приподнявшись навстречу. Из ее груди торчал нож, текла, пульсируя, кровь, и я даже не понимаю, как она сумела прожить так долго.

— Я ухожу, только не плачь.

Она легко, как лист осенний, опустилась на землю и умерла. Я ее поцеловала напоследок крепко, когда она перестала дышать, зарылась лицом в ее русые волосы, а потом столкнула вниз, такую легонькую, такую неживую. Она нырнула небрежно и сразу ушла под воду, насовсем, навсегда, навечно.

И только ее белые бусы, тридцать три каменных белых шарика, остались на мосту — видно, сорвались с шеи, зацепившись за решетку. И они были теплыми — так странно — хотя лежали на холодном бетоне. Я их подняла поскорее, пока не остыли, и надела на шею, потому что так, мне казалось, капелька ее жизни осталась на этой земле.

Я верю, я знаю, что я ее найду — мне только надо проснуться в другую жизнь. Это так просто, так просто: стоит лишь захотеть, стоит лишь шагнуть к краю, стоит лишь полететь. Но мне еще нельзя за ней, мне нужно здесь закончить все дела, ведь нельзя же уходить так вот сразу.

Я так и не знаю, почему они ее убили.

Я даже не знаю, чем она занималась, вот что. Из всех вещей у нее был рюкзак, нож она с собой таскала постоянно.

У нее была очень странная жизнь, и кто угодно мог бы ее убить.

Визгливо зазвенел мой телефон. ЕЕ НОМЕР.

Я взяла трубку. А оттуда шелестом, тихим шелестом ее голос:

— Таня. Таня, проснись. Таня, проснись, пожалуйста. Они идут. Убей их.

И я проснулась, и сразу поняла, что нужно делать.

Внизу, к набережной, подъехала большая глянцевая машина, а в ней — несколько мужчин в полосатых костюмах, с короткими стрижками, в штиблетах с острыми носами, с остановившимися глазами.

Я открыла ее рюкзак и, радостно усмехнувшись, достала из него автомат. Закурила и, сморщившись, почти сразу же бросила сигарету — я ведь не курю. Передернула затвор, сломав ноготь. И очень быстро расстреляла стоявшую внизу машину.

«Ничего сложного», — говорила она мне когда-то давно-давно. «Просто нажимаешь спуск и плавно ведешь, плавно и медленно, чтобы больше была кучность. Только не думай, что им больно. Им не больно».

Я задумчиво водила автоматом по машине. Из нее даже кто-то пытался выскочить. И взмахивал так нелепо руками. Но он не успел далеко убежать, споткнулся и как-то неловко, боком, завалился. «Им не больно», — думала я. Сухой стрекот автомата убаюкивал, и мне впервые за все это время захотелось улыбнуться.

Я стою у моста, я смотрю на воду. До нее так далеко, что даже страшно дышать; она шумит там, у опор, бурлит и возмущается. Мне нужно туда вниз, тогда я догоню ее. Мне совсем не страшно.