Вісім. Жіноча мережева проза

И я угодила прямиком на бал, на очень странный бал. Мне повезло, скажу я вам, потому что туда так просто не попасть. Почти невозможно туда попасть, вот что я вам скажу, очень уж много условий: мелодия латиноамериканская между тремя ночи и полчетвертого утра, зеленый зонтик в руках, чуть-чуть алкоголя в венах. И то — недостаточно даже всех этих совпадений. Требуется еще, чтобы дух заблудился на некоторое время в пустоте, в пролете между пространством и временем — такое, знаете ли, чувство отрешенности, что в разных культурах кличут нирваной, дхармой и мокшей.

Людей там было немного — не слишком многолюдный бал, только для своих. И все друг друга знали в лицо, и не в лицо могли узнать друг друга, потому что знались много-много лет. И я, я, конечно, произвела фурор среди них, в своей белой пышной юбке и в черных кедах, и в розовом шарфике, но и они мне понравились очень.

В каминах там металось синее пламя, сухо пахло кардамоном, и в окнах была темнота. И как ни странно, совсем не ощущалось, что эти люди неживые, странно так, ведь они наверняка были неживые. Они танцевали танго, они танцевали менуэт, они танцевали вальс — давно умершие танцы. Они курили потухшие сигареты. Они смеялись сухим шелестящим смехом над позабытыми шутками. У них были вчерашние глаза, у них были ледяные руки, и их одежда выцвела от времени. Но мне понравились эти люди.

И там все увешено было зеркалами, старинными, в золоченных рамах, и тени отражались в них, но как-то странно, я даже боялась всматриваться. И дверей там отчего-то не было, хотя, наверно, я не заметила — ведь как-то же я попала в тот зал? От всего там пахло кардамоном — от красного вина в бутылках темного стекла, от женщин с высокими пышными прическами, от мертвых теней по углам. И я, наверно, вся пропахла кардамоном, ведь я полночи прожила на балу, а ночь там длится очень долго.

И зачем-то я раскрыла им свою душу, всю, полностью, до самого дна, и даже как-то зябко стало. Я сидела, сжавшись в углу, и мне было так хорошо, а вокруг кружились тени, они хотели, чтобы я осталась с ними, они дарили мне свои холодные синюшные сердца, но я отказалась, потому что у меня еще много дел, и я не готова была танцевать всю ночь напролет. И я поднялась и вежливо так сказала, что, знаете, мне пора.

И тогда один из них, самый красивый, тот, с кем я танцевала полночи, улыбнулся так странно и прошелестел мне на ухо такие щекотные слова:

— Ты, если захочешь ко мне, если почувствуешь, что жизнь утекает по каплям, просто возьми в руки зеленый зонтик, выйди на балкон в три часа ночи, раскрой его, прыгни и лети ко мне. Я буду ждать.

Я кивнула в ответ, он обнял меня крепко и поцеловал, и я вдруг поняла, что никакого бала нет — я сижу на холодной земле, прислонившись к дуплистому мертвому дереву, вокруг ночь, и рядом плещет река, и в моих объятьях грустный зеленый зонтик. Из сумки торчит бутылка темного стекла, наполовину пустая, и от пальцев еле-еле пахнет кардамоном. Я в белой юбке и розовом шарфике, в обнимку с зеленым зонтом, на черной земле, и вокруг черная ночь — странный кадр, не правда ли?

А потом я долго стояла на мосту и потерянно смотрела вниз, на темную воду. По реке плыли зеленые зонтики, изумрудные, цвета травы, яркие, красивые, большие и маленькие — сотни зонтиков. И никто, никто, кроме меня, этого не видел, потому что время было между тремя и полчетвертого, самое странное время, что только может быть, не утро и не ночь.

Зонтики плыли вниз по реке, и мой дернулся легонько, как будто хотел поспешить вслед за ними. И я даже прислонила его к перилам моста, но он остался на месте, словно передумал уплывать. «Он не хочет никуда без меня», — подумала я вдруг чужую мысль и почему-то обрадовалась.

Мой дорогой, мой любимый, ты думал, наверно, что я тебе изменила? Дорогой мой, любимый и родной, ты меня не так понял.

Я просто больше не боюсь. Хватит бояться. Я больше не боюсь.

На улице светало, и я заглядывала в глаза просыпающемуся солнцу и спрашивала его: что то будет дальше? Утро наступало, неумолимо и внезапно, и почему-то совсем не хотелось спать. Я брела по каменистой улице, стучала по камням зонтиком, смотрела, как замерзают лужи. Я трогала языком распухшие губы и иногда делала большие глотки из темно-зеленой бутылки счастья. В ней было просто красное вино, но мне сказали, что в ней счастье, и я поверила.

А потом я как-то вдруг поняла, что больше счастья не нужно, хватит уже. И оставила бутылку на тротуаре — может, кому пригодится. И ощутила, что дико голодна, и пошагала потихоньку к той улице, где я оставила машину — там можно было перекусить.